Вместе с готовыми домами все получили равные каменистые участки. Освобождали от камней свои участки, обстраивались. За домом, сбоку от дома каждый построил кухню, хлев, сарай.
Освобождали участки от камней и этими же камнями огораживали свои участки.
Освобождали участки от камней, выкидывали камни за ограды.
Освобождали участки от камней...
И не стерпел тракторист Напо, привез ночью на свой участок плуг. Напо добра не ждал — в совхозе плуг пока всего один, а каждый участок может десять таких плугов из строя вывести. Да, прямо скажем, добра не ждал Напо. Но ему повезло, с плугом ничего не сделалось. Уволил директор Киракосян тракториста Напо с работы, а потом принял снова... Вот и все. В конце концов, Напо в накладе не остался — выворотил из своей земли огромные камни. Одни можно было разбить и откинуть плугом в сторону, другие упрямились, сопротивлялись. Такие плуг не берет. Тут уж бей молотком да вставляй колья. Переселенцы, жители новорожденного поселка, засыпали со стуком молота в ушах и просыпались со стуком молота в ушах.
Вокруг недостроенных и уже готовых домов и пристроек, посреди дороги и по ее обочинам валялись камни, они смешались с глиной, и пыль, подобно верблюду, шествовала вдоль улицы; и дома, заняв позицию и обрядившись в ограды, глядели друг на друга отчужденно и недружелюбно.
— У тебя, тетка, дите от крика разрывается, лучше домой ступай! — защищалась хозяйка ведер. — Чего тебе втемяшилось орать-то? Чего тебе от пустых ведер сделалось?
— Втемяшилось! — Переселенцы привезли с собой в Акинт свои наречия, и каждый другого передразнивал.
Поселок опоясывало шоссе.
Оно существовало еще и до поселка.
А как пересечешь шоссе, увидишь скользящий вниз пологий склон, который обрывается в овраг. Овраг сухой, только по весне перекатывается в нем вода.
По ту сторону оврага лог, а за ним горная цепь. И в самой ее середине устремилась ввысь Мать-гора — нагая, величественная и спокойная, наполняющая спокойствием окрестность. А у подножия ее растянулся вправо и влево караван холмов и холмиков, усыпанных переливающимся на солнце кварцем. На логу летом бывало слишком уж знойно. А зажатое между горами и оврагом плато имело вид горнила. Горн по-армянски «бов». И потому прозвали акинтцы лог Бовтуном. И печется в этом горниле земля. Печется-парится, и сгорели в ней все семена. Только одной колючке она люба, схожа колючка с рыжей звездочкой, пробивается она сквозь камень каждой весной, прикрывает наготу земли. Осыпает семена каждым летом и прячет их в расщелинах камней, чтобы ветер не унес.
А вот этой весной не проросла она, не успела прорасти — люди начали с того, что стали жечь на логу колючку...
Канал тянулся издалека, огибал Мать-гору, караван гор помельче и белой дугой соединял их с Бовтуном. Пока еще канал — потрескавшееся от зноя русло. Но придет осень, а с ней и вода.
Осенью пустынное плато станет землей.
Осенью потечет по каналу вода.
А Бовтун должен превратиться в самый обширный сад совхоза Акинт.
— Втемяшилось! — никак не могла успокоиться женщина и, уперев кулаки в бока, преградила дорогу хозяйке ведер. — Втемяшилось!..
— Уж ругались бы по-людски, а то говор друг друга передразнивают! — встревает Баграт, переехавший в Акинт из затопленного села. Говорит он громко, не глядя на женщин, взгляд его устремлен в сторону конторы. Баграт единственный из переселенцев полностью уже разделался со своим участком: камни молотом разбиты, земля от них очищена, за домом выросли постройки — хлев, сарай. Дом и участок свой окружил он высокой оградой, сделал калитку. Успел уже посадить несколько абрикосовых саженцев — это были первые деревца нового поселка. Воды еще нет, а вот посадил — ведрами воду носит, поливает. Вот и сейчас только что плеснул под каждый саженец по два ведра воды. Что еще делать-то? И он неспешно двинулся ко двору конторы, может, подвернется толковый собеседник.
Был летний полдень. Изредка слышался отзвук молотов — горячий, расплавленный, словно звон солнца.
Воскресный стоял день.
— Да ты на себя в зеркало глянь! — набросилась снова женщина на ту, другую, с ведрами. — Бесстыжая!
— Тьфу! — сплюнул Баграт, даже не обернувшись на женщин. — Ну и народ! И ты бесстыжая, и она бесстыжая, все вы хороши! — И, громко высказавшись, вдруг заметил Арма: «Явился... что так скоро?»
Арма не было целых две недели. Баграт знал, что он ездил сдавать вступительные экзамены в университет.
«Видно, у бедняги снова сорвалось», — пожалел его про себя Баграт и решил об этом не заговаривать.
Шеро лежал на верху сторожки, глядел на горы и вяло пожевывал цепь. Потом обратил свой влажный и тоскливый собачий взгляд на Баграта, дружелюбно вильнул хвостом, но Баграт не заметил этого, зашагал к Арма.
