Арма сидел на камне, вывороченном из своего приусадебного участка, курил и смотрел в сторону гор. Вдали горы были подернуты дымкой — солнце плавилось. И под грузом раскаленных камней раскаленные горы, казалось, издавали жужжание. В горах едва проглядывались блеклые от зноя села. А дальше за селами опять лежали в мареве горы. Там и находилось покинутое ущелье, возвышался Сторожевой Камень, глядевший сверху на захлебнувшееся село... И теплый трепет любви ко всему этому сквозь ребра Арма прорывается наружу и вместе с дымком сигареты растворяется в раскаленном воздухе.
«В следующий выходной уеду», — решает Арма.
И пытается представить себе будущее воскресенье, но чувствует, что нечто отвлекает его. Смотрит на камни, недавно вывороченные из земли. Тысячелетиями они лежали недвижно. У самого крупного из них ровные грани, и незадолго до этого Арма решил было вытесать из него гур — фильтр для воды, какие делали в старину.
— Ну и участок! — вырос Баграт перед Арма и обратил свое возмущение к конторе. — С самой весны с камнями воюешь, разве это дело?
Как-то весной в субботу после работы на Бовтуне сидел Арма на крыльце, смотрел на камни, потом встал, измерил шагом отведенную под участок землю, мысленно расписывая: тут абрикосовое дерево, тут лоза, тут бассейн... Целую неделю камней не касался. А когда спустился с крыльца с ломом, киркой, молотом и клиньями в руках, все ему было ясно — мысленно посадил он уже все деревья, все лозы, все кусты, а в середине участка устроил маленький бассейн...
В мыслях у него сад уже цвел.
И он врубился в камень возле самой дороги... Вот уже и пол-участка очищено. Камень перемешался с глиной, поддается с трудом. Сегодня встал Арма до зари и начал расчищать новую полосу. Камни теперь сбились в кучу, самый крупный из них — вроде куба, из него-то и хотел Арма гур вытесать.
— Если клинья вот так вколачивать, быстрей расколется, — дает совет Баграт.
— Я его живьем хочу взять, дядя Баграт, гур из него вытесать собираюсь.
— Гур?.. А на что он тебе сдался?
— Для красоты. Поставлю его у стены кухни.
— Гур... — Баграт задумчиво посмотрел на камень, потом на Арма и припомнил: «И отец таким был — накопает, бывало, цветов в горах и посадит их возле порога». И почему-то стало ему тоскливо. Глянул в сторону гор, туда, где лежало его село, и неожиданно для самого себя придумал: — У меня к Нерсо есть важное дело, я пошел.
На улице Баграт вспомнил еще раз: «И отец таким был — накопает, бывало, цветов в горах и посадит их возле порога», — и посмотрел на Арма с недоумением.
Арма курил и, прищурившись, смотрел на камень для гура. Потом быстро подошел к кухне, глянул, куда бы гур поставить... Ага, вот тут, возле стены, будет стоять гур, полный воды, а сбоку от него будет расти плакучая ива. Бока его покроются мхом, с гура будут отрываться серебряные капли: кап... кап... кап... Погожее весеннее утро. И лучи солнца поблескивают в зеркальной воде гура, а края его хранят горную прохладу, и дышит он, подобно лебедю. Сын Мирака плещется в нем, выходит бабушка и шлепает мальчишку по мягкому месту. Тот отлетает в сторону, смотрит сердито на бабку и облизывает мокрые губы...
В ушах Арма зазвенело; долгий и призывный звон все разрастался, а потом невесть откуда возник напев свирели пастуха Мело...
На весенних зорях звук его свирели доносился со склона, что напротив села. А летом на закате Мело играл, уже сидя на своей крыше. Когда он помер, старуха Занан берегла его свирель как зеницу ока, так евангелие хранят, и все упрашивала: «Он для всех играл, а теперь вы сыграйте, пусть Мело послушает». Да в селе умельцев не нашлось, и положила старуха свирель возле Мело — под персты взошедшего на горы солнца.
Арма, прищурившись, смотрел на камень для гура. Потом отшвырнул сигарету, потянулся к молоту и прижал его к груди — понял, что настал момент единоборства с камнем... Настал момент единоборства... И борьба будет не на жизнь, а на смерть... Выходит, камни — его враги. Но ведь им только что, как и ему, пригрезилась в этот душный полдень широкая прохладная песня, звук свирели пастуха Мело... Значит, были они сейчас землей и семенем. Землей и семенем...
И существование камней показалось естественным, уместным. Они тут должны были быть, в самой середине его участка, и он прямо сейчас, в этот летний полдень, должен был наткнуться на эту лохань глины и камней.
Он собрал разбросанные клинья, выбрал один — он уже знал, где какой годен, — и спокойно взялся за молот.
Мышцы его ритмично и сильно сокращались; под рубахой, подобно ужу, извивался позвоночник, жилистые предплечья напряглись, и под солнцем выхлестывались удары молота, как выхлестываются из костра языки пламени.
Пропеченные солнцем, черные с ног до головы ребятишки возились на пыльной улице. Затеяли они игру, да никак не могли друг с другом столковаться, ведь родились все они в разных селах.
— Чертово отродье, — ныл сидевший возле своего порога старик.
Смеркалось, и он только-только уселся возле дома, растопырив по-младенчески ноги.
