Накануне выборов на шахте задержали зарплату. Забегали рабочие, что с копейки жили, по поселку пополз нехороший говорок. Подвернулся Игнату Михей — новенький, уроженец соседней станицы — высокий, худой, черный, будто после смены миновал баню.
— Я давно примечаю — свой ты, нашенский. Сердце не обмануло, — радовался Михей. Бутылку водки принес, закуску сытную — консервы, копченое мясо. Выпили. Разговорились. Былое вспомнили. Как пахали на своей земле, гоняли табуны, учились в детстве скакать верхом. Приглянулся Игнату новый знакомый — ровесник, земляк, без опаски поносит рудничное начальство.
— Вот времечко было, э-эх… — вздыхая, вспоминал Михей. — Золотое. А теперь? Кто мы и что мы? Погляди кругом, кто над нами? Кто властвует? Нет, надо подниматься! Нельзя так дальше!
Увидел и почувствовал Игнат в Михее своего, близкого человека. Принес он из станицы запах родной земли и растревожил душу.
Подбоченясь, склонив голову, Михей издевался:
— Говорят, что нынче мы — хозяева. Брехня. Ну, какие мы хозяева, если сидим без гроша? Нет, правдишный хозяин этого бы не допустил. Нача-альство! Нас под землю спровадили, а сами гуляют, ушицу на речке заваривают. Видал своими глазами. Вот они, порядочки новые.
Послали соседа по койке за другой бутылкой, немного погодя и за третьей. И загудела комната. Вначале горланили песни, частушки и плясали, а потом затеялись спорить, боли свои выказывать.
— Я заработал — отдай! — кричал Игнат и стучал по столу. В груди горело и распаляло злость.
— Завтра в шахту не лезем. Завались ты шахта-яма! — свирепея, орал новый приятель Игната. — Давай запалим склад с резиновыми сапогами, вот гореть будет.
— Склад?! — Игнат свел брови на переносье. — Ты что, людей обижать? Сволочь! Удавлю!
— Не буду, не буду! Пошутил я.
Что было потом, Игнат помнит смутно. Обо всем уж утром рассказал ему дядя Егор. Сел он на кровать у ног, четвертинку на тумбочку выставил:
— Хвораешь? Опохмелись вот… Знаю, и со мной в молодости бывало. Отлежись, отоспись.
Игнату показалось, что сверху на голову давит что-то тяжелое. Выпил стакан, огурцом заел. Щупал небритый подбородок, поглаживал трясущиеся в ссадинах ладони.
— Гульнули вы вчера. С какой радости? — спросил дядя Егор.
— С горя.
— Деньги нынче получите. Чужой человек на шахту затесался. Оттого и вышло так… Слыхал про бандита Лазарева? Так племянник его в бухгалтерию залез. Не спят люди, яму копают. Тебе, Игнат, вовсе пить нельзя: дуреешь ты.
— А что я такое?.. — Игнат отшатнулся к стене.
— Зачем же ты сорвал портреты кандидатов, а? И в клочья изорвал. Потом кричал: сожгу я этот клоповник. Барак, значит. А кандидат — свой человек, работяга наш, вагонетки на другом участке катает. Вижу и я неполадки, да надо как-то терпимей быть, что ли… Мы ведь только начинаем на ноги становиться…
— Кто мы?
— Рабочие, кто же, ты да я, все производство наше. Страна вся. А ты, видать, такой, увидал непорядок, но молчишь, случая ждешь, чтоб потом всех поносить. А может, в чем и твой недогляд есть. Не думал?
«Привык, должно, спать на ряднушке, — недовольно подумал Игнат. — Барак этот ему заместо дворца. Эх, голь перекатная».
— На крышу карабкался, — продолжал выговаривать дядя Егор. — Флаг хотел снять. Стянул тебя с крыши Елисей, спать уложил. Да, Елисей сказал… погоди, как же… — дядя Егор потирал лоб. — Да, это, говорит, водчонка из него остатки капитализма выжимает. Придумает же дьявол лохматый. Всю ночь, говорят, ты зубами скрипел. Жар был, бредил. Калмык Алешка до полночи сидел, тряпку мокрую на лоб прикладывал. Да, гульнули…
— Что мне будет за это?
— Если приохотишься к вину, то думаю, плохо будет и нам, и тебе. Брось дружбу водить с Михеем. С ленцой, вижу, парень, а на денежку жадный. Наверняка из кулаков.
«Надо уходить, — решил Игнат. — За эти штучки по голове не погладят. И заступиться-то некому будет. Слепая лошадь всегда яму чует, а вот я… Уходить…» А вслух сказал:
— Уеду я на Урал. Приглашал землячок.
— Не любят нынче бегунов. Я не советую, — сказал дядя Егор и поднялся. — Эх, хотели карточку твою на доску Почета, и вот… Ну, до завтра.
Много передумал Игнат, отпиваясь рассолом и крепким чаем. Уходить… Надо уходить. Узнают ребята, начнут уговаривать. Мол, куда ты от хороших заработков… привыкли к тебе. Хомяков придет политбеседу проводить. Добрые ребята, жалко расставаться с ними. Но и не ждать же, когда припожалуют из милиции. Куда подаваться? Перед глазами проплывал улыбающийся и уже смутный образ Варвары. Как она теперь там, на хуторе Суходольском. Небось замужем. Такая сдобная, шустрая, до любви охочая, в девках не засидится. Вставал недавний, пугающий вопрос — куда подаваться? Припомнились слова Матвея Кулагина: «Поедем на Север…» «Нет, на хутор, домой пойду, — решил Назарьев. — Видать, не зря мне снились табуны…» И, не прося расчета, темной ночью с мешочком за плечами зашагал степью, не оглядываясь на сверкающий огнями высокий террикон. Тоскливо и длинно прогудела «пчелка», и эхо гудка прокатилось над уснувшим поселком.
