И опять перед глазами. — степь родимая. А там, далеко, где под вечер опускается солнце, поселок, копошащиеся под землей люди и предостерегающая песня: «…а молодого коногона несли с разбитой головой…»
Можно уехать далеко, расстаться с родными и близкими, но не вытравить из сердца боли — тоски по родной сторонушке.
Игнат помнит ту темную весеннюю ночь. Тихо, чтобы не разбудить товарищей, оделся, застелил кровать одеялом, взбил подушку и положил у стенки. Взял лампочку шахтерку: ею светить впотьмах удобно и — увесистою — оборониться, если вздумает обидеть зверь или недобрый человек.
В память о шахте остались у Игната два фиолетовых от угольной пыли шрама на руке, лампочка-шахтерка, с какою Пелагея ходит в погреб и по ночам к корове в сарай, да тускнеющие с годами воспоминания. Будто во сне все было — штреки, лавы, подъемная клеть…
Случается, что и теперь снятся Игнату темные штреки: идет Назарьев с лампою, опустив голову, под ногами журчит вода, за ворот падают ледяные капли с кровли. Игнат вздрагивает, просыпается, глядит во тьму, протягивает руки, ощупывает темные стены комнаты, кровать, вздыхает удовлетворенно — не явь это, сон был.
С проулка долетала чужая гортанная речь, самодовольный хохот. Кто-то запиликал на губной гармошке.
Вот и пришел новый день.
На Совете уже нет флага. Какой-то досужий, злой хуторянин сорвал их с правления колхоза и сельпо, с магазинов — вывески и тут же поразбивал, вдобавок потоптался на них. Стены школы, на каких были написаны лозунги, исцарапал граблями.
Из флигеля Феклы никто не выходит. Либо завтракают да разговоры ведут про то, что дальше делать, как жить?..
На хуторе — ни шума, ни флагов, ни лозунгов. Замер на столбе у магазинов горластый репродуктор. В пыли валяется клубная афиша с надписью: «Звук. худ. фильм Арсен скоро — Мы из Кронштадта».
Безвластие… Короткое, должно быть, безвластие.
Упругий густой пырей пробивался к солнцу, выпрастывая побеги из-под белесого хрусткого старника.
Зачернели бугорки свежей земли — крот живее начал буровить оттаявшую, теплую землю. На север, в края родимые, потянулись стаи журавлей.
Весна.
Хуторская степь, степь колхозная просторно раскинулась перед Игнатом. Остановился. Вроде бы та и не та степь. Широкими долгими лентами уходили за бугор вспаханные безмежные поля. На обочинах укатанных дорог стояли низкие в ряд деревца — молодые лесополосы.
Долго глядел Игнат сверху, с Назарьевского моста, на бурлящую воду. Много утекло этой воды под родным мостом. Все так же стоит старый одинокий дуб — свидетель его встреч и расставаний с первой любовью. Возле дуба росли низенькие молодые дубки. Идут на смену старику. Когда-нибудь и они, окрепнув, будут прятать под своей густой листвою влюбленных и нашептывать им об их счастливой и невозвратной молодости.
Дома Игнат ощупал починенное крыльцо, потоптался у недавно посаженных цветов — и растрогался до слез. «Неужели постарел я, — подумал Назарьев, — ослаб? Или жизнь такая душу вымотала». В зеркале он увидел свей усталые, постаревшие глаза, пухлые губы в полудугах морщин; плечи его опустились, пиджак висит на них как на колу. Отвернулся от зеркала.
В доме пахло, как и прежде, сухим сеном да едва уловимым запахом хмеля. Как и бывало, Пелагея обстирала, выкупала Игната. А он исподволь, как бы впервые, оглядывал ее и поражался долготерпению и редкой слепой преданности. «Истосковалась. Одна-одинешенька», — впервые за много лет пожалел Назарьев жену. Все такой же у нее черный тяжелый куль на затылке, а взгляд не робкий и виноватый, как в первые месяцы замужества. Она проворно скакала по ступенькам, хлопала крышкой погреба, валила на стол любимые мужем пирожки с картошкой, соленую капусту, вяленую рыбу да все, не умолкая, новости рассказывала:
— А у нас властя поменялися. Председателя колхозного того уж нету. Расскандалился с нашими. Собрание было. Высказывались, мол, своего давайте, не нужно чужака. Да и мало он в нашем хозяйстве смыслил.
— Чего уж… Дурак такой, что от земли не подымешь. — Доуточнил муж. — И гуляка добрый. Кто ж теперь колхозным председателем?
— Добрый человек. Из нашенских. Василием звать. Василием Игнатьичем. А жил в детдоме.
— Тоже не подарок.
— К людям он с душою. А подарки сделал сразу, как заступил, всем старикам, что колхоз сколачивали. Могучий такой человек, — простодушно и торопливо похваливала Пелагея. — Прошлой осенью получили мы на трудодень по восемь кило пшеницы и по пять рублей.
— Хорошо. А дальше — как? Поначалу везде задабривают.
— Председатель Совета — Ермачок.
— Ну-у? Что ж, этот на своем месте.
— На днях дед Мигулин возвернулся, за границами был. А по нем уж поминки справили. Весь хутор поглядеть на него сбегся.
— Батя ничего не присылал?
