Это было весьма щедро со стороны мисс Лэйн; в те дни четыре шиллинга в неделю считались довольно существенной прибавкой и к более высокому доходу, чем у Лоры; однако когда ее отправили домой на выходные, чтобы заручиться согласием родителей, выяснилось, что те довольны этим планом меньше, чем она ожидала. И мать, и отец узнали о существовании женщин-почтальонов только из Лориных писем, а прежде и слыхом о них не слыхивали, и мысль о том, что письма может разносить кто-то кроме человека в форме, казалась им странной. Отец считал, что Лора унизит свое достоинство и, разгуливая по сельской местности с почтальонской сумкой на плече, сделается грубой и неженственной. Возражение матери состояло в том, что люди сочтут это странным. Однако, поскольку предложение внесла мисс Лэйн, а самой Лоре до смерти хотелось его принять, родители в конце концов неохотно согласились, но отец выдвинул условие, чтобы девочка строго соблюдала официальный график доставки и никому не оказывала предпочтения, а мать – чтобы Лора не забывала переобуваться в сырую погоду.
Сапожнику, Лориному дяде Тому, немедленно отправили заказ на прочные непромокаемые ботинки за счет отца девочки, и здесь в качестве свидетельства в пользу старинного изделия ручной работы можно отметить, что эта пара обуви продержалась у Лоры все время, пока та доставляла письма. Ее можно было бы носить еще несколько лет, если бы Лорины предпочтения не изменились. Впоследствии цыганка, выменявшая эти ботинки на плетеную корзину, наполненную мхом и папоротником, пылко воскликнула: «Да благословит вас Бог, миледи», и они того вполне заслуживали.
Лора отсутствовала в Ларк-Райзе почти семь месяцев, и там как будто ничего не изменилось. Мужчины по-прежнему целыми днями трудились в поле, обрабатывали свои наделы, по вечерам в деревенском трактире толковали о политике. Женщины все так же ходили на паттенах к колодцу и в свободную минутку сплетничали через заборы. Деревенские дела, как и раньше, были для них важнее всего, что происходило во внешнем мире. Люди остались такими же, какими были со дня Лориного рождения, но теперь они казались ей более грубыми и неотесанными. Когда они подтрунивали над подросшей девочкой, замечая, что в Кэндлфорд-Грине, видно, кормят на убой, обсуждали ее новую одежду или спрашивали, не нашла ли она себе кавалера, Лора отвечала так коротко, что одна добрая старушка обиделась и заявила, что не стоит дичиться тех, кто в детстве менял тебе пеленки. После этого вполне заслуженного упрека девочка старалась быть более общительной с соседями, но она была юна, глупа и в течение нескольких лет сторонилась всех, кроме нескольких любимых старых друзей, бывавших в доме. Потребовались время, горе и жизненный опыт, чтобы Лора познала подлинную ценность старых домашних добродетелей.
Но дома все было по-прежнему; тут ничего не изменилось. Брат заранее вышел Лоре навстречу, а две младшие сестры поджидали ее на улице неподалеку от дома. Когда все четверо в обнимку приблизились к коттеджу, Лора увидела отца, который делал вид, что рассматривает ветку сливы, сломанную прошедшей снежной бурей, но при этом не сводил глаз с дороги. Он поцеловал дочь с большой сердечностью, какой обычно не выказывал.
– Ну, Лора! – воскликнул отец. – Рад тебя видеть! – Затем, поспешно отбросив сентиментальность, которую терпеть не мог, добавил: – Прямо-таки блудная дочь. Что ж, откормленного теленка мы не закололи, потому что у нас его не было, но мама зарезала свою лучшую курицу, и сейчас та уже почти готова.
Как же радостно было сидеть в знакомой комнате, в окружении старых, привычных вещей, у жаркого пламени «аж до середины дымохода», как сказала мама, обычно такая бережливая. Какими восхитительными оказались долгий секретный разговор с братом в дровяном сарае и объятия младших сестер, с каким упоением Лора катала на спине по саду младшего братишку, а ветер весело трепал их волосы.
В понедельник в пять часов утра к ней вошла мама, чтобы разбудить ее и подготовить к долгой обратной дороге; Лора на цыпочках спустилась вниз, увидела залитую светом лампы комнату, с удовольствием позавтракала жареным картофелем с беконом, и новые интересы, вошедшие в ее жизнь, показались ей незначительными по сравнению с постоянством жизни родного дома, к которому она до сих пор принадлежала душой. Отец уже ушел на работу. Дети еще спали наверху. Впервые за время своего визита Лора осталась наедине с матерью.
Пока девочка ела, они разговаривали шепотом. По словам мамы, та была рада узнать, что Лора счастлива, и увидеть, как выросла дочь.
– Ты будешь ни капельки не похожа на меня. Никто никогда не назовет тебя «карманной Венерой». – Это, разумеется, навряд ли пришло кому-нибудь в голову, и не только из-за Лориного роста.
