Норман был сыном ближайших соседей семьи Эмили-Роуз, живших примерно в миле от их коттеджа. По вечерам, когда Лорина подружка оставалась после уроков на репетицию хора, Норман встречал ее, и они шли через лес, держась за руки, словно взрослые влюбленные.
– Но ты должен целовать меня, только когда мы прощаемся, Норман, – говорила возлюбленному разумная маленькая Эмили-Роуз, – ведь мы еще маленькие и не можем обручиться по-настоящему.
Она не рассказала Лоре, что ответил на это Норман и всегда ли он соблюдал это ее правило насчет поцелуев; но когда Лора спрашивала, о чем они беседуют, Эмили-Роуз широко распахивала голубые глаза и говорила: «Только о нас!», словно других возможных тем не существовало.
Эмили-Роуз и Норман решили, что, когда вырастут, поженятся и ничто на свете не сможет поколебать этого решения; впрочем, никакого сопротивления они и не встретили. Когда год или два спустя родители узнали о связавшем их детей чувстве, то сразу же стали приглашать молодых людей друг к другу в гости, точно признанных жениха и невесту, и когда Эмили-Роуз пошла ученицей к портнихе в соседнюю деревню, у нее на пальце уже красовалось маленькое золотое колечко со сложенными в молитве руками, а Норман темными вечерами не таясь провожал ее домой.
Когда Лора видела подругу в последний раз, та за прошедшие десять лет почти совсем не изменилась. Возможно, немного располнела и льняную косу теперь укладывала вокруг головы, но ее голубые, как цветы вероники, глаза остались такими же невинно-искренними, а свежее лицо, как и раньше, было кровь с молоком. В коляске сидели двое прелестных малышей – «вылитая мамочка», уверяла Лору другая знакомая; рядом стоял добрый, надежный супруг, который, по словам той же знакомой, сдувал с жены пылинки. Перед Лорой была прежняя Эмили-Роуз – добродушная, открытая и слегка деспотичная; убежденная, что мир – прекрасное место для благонравных людей.
Рядом с ней Лора чувствовала себя дряхлой старухой, и это ощущение ей нравилось, ведь уже наступили девяностые годы, когда молодежь любила строить из себя пресыщенных и разочарованных людей – утонченное порождение умирающего столетия. Новые Лорины друзья именовали себя fin de siècle, старшие же называли их беспутными, хотя все беспутство заключалось в том, что ненастными ночами они без шляп гуляли по Хайндхеду и, перекрикивая грозу, декламировали друг другу Суинберна и Омара Хайяма.
Но когда Лора закончила школу, девяностые только начинались, и где она окажется и что будет делать по их завершении, девочка понятия не имела. На протяжении нескольких месяцев это была ее главная головная боль, если не считать изменившейся обстановки в доме и растущего ощущения собственной неспособности соответствовать окружающей жизни.
Лорина мать, имевшая на руках пятерых детей, о которых нужно было заботиться, сбивалась с ног, главным образом потому, что по-прежнему стремилась жить в соответствии со своими старыми понятиями о том, что она называла «благоприличием». По ее представлениям, хороший дом – это дом, где каждый уголок сверкает чистотой, на всех кроватях чистые простыни, на каждом из семи членов семьи, ответственность за которых лежит на ней, – чистая одежда, на столе – хороший ужин, а в кладовой – пирог к полуденному воскресному чаепитию. Эмма до полуночи засиживалась за шитьем и поднималась до рассвета, чтобы постирать одежду. Но ей за это воздавалось. Она страстно любила маленьких детей – чем младше и беспомощнее, тем лучше – и могла часами сюсюкаться с младенцем, лежащим в люльке или у нее на коленях, изливая на него свою любовь и расточая ласки. Часто, когда Лора заговаривала с матерью, та перебивала ее просьбой пойти и что-нибудь сделать или вообще не обращала внимания на слова дочери – не по умышленной недоброжелательности, а просто потому, что у нее не было времени думать о своих старших детях. По крайней мере, так представлялось Лоре.
Спустя годы Эмма поведала дочери, что в ту пору очень беспокоилась о ней. Она считала, что Лора чересчур быстро растет, что она слишком тихая, слишком странная и не заводит друзей среди ровесников, что казалось Эмме неестественным. Ее будущее и будущее Эдмунда также вызывали у матери беспокойство.
Планы не изменились: Лора должна была стать няней, а Эдмунд – плотником; но изменились сами дети. Первым взбунтовался Эдмунд. Он не хотел быть плотником; по его мнению, это очень хорошая профессия, но только для тех, кто желает ее получить, а он не желает, твердо заявил Лорин брат.
– Но это такое респектабельное занятие, и платят хорошо. Взгляни на мистера Паркера, – настаивала мама, – у него отличное дело, красивый дом и даже цилиндр для погребальной церемонии имеется.
