Однако с каждым годом свободы у Лоры становилось все меньше, ведь когда наступил последний год ее учебы, у мамы было уже пятеро детей. Одна младшая сестренка делила с ней кровать, другая спала в той же комнате; Лора должна была тихонько ложиться в темноте, чтобы не разбудить малышей. Днем, после школы, ей приходилось нянчиться с последним из детей дома и вывозить его на прогулки. Само по себе это не составляло труда, ибо Лора обожала маленького братца, а ее младшие сестрички, шедшие по обе стороны коляски, были очаровательны: одна с карими глазами и копной золотистых кудрей, другая – серьезная пухленькая малышка с каштановой челочкой надо лбом. Но Лора уже не имела возможности много читать дома или бродить, где ей вздумается, на улице, поскольку с коляской приходилось держаться дорог и пунктуально возвращаться домой ко времени кормления. Мамины сказки на ночь, хотя их рассказывали уже не Лоре с Эдмундом, а младшим детям, по-прежнему доставляли ей радость, так как она любила слушать и наблюдать, какое воздействие каждая история оказывает на ее сестричек. Также ей нравилось поправлять маму, когда та что-нибудь забывала и путалась, рассказывая давно знакомые истории из жизни, что не добавляло Лоре популярности, которой она и без того была обделена. Она достигла отрочества, которое в деревне называли «противным возрастом»: «еще не женщина, уже не ребенок, запереть бы ее в сундук годика на два».
Примерно в это же время у Лоры появилась первая школьная подружка; она страшно надоела матери постоянными «Эмили-Роуз сделала то», «Эмили-Роуз сделала это» и «так сказала Эмили-Роуз», и та в конце концов заявила, что уже слышать не может об Эмили-Роуз, так что пусть дочка для разнообразия поговорит о ком-нибудь другом.
Эмили-Роуз была единственным ребенком немолодых родителей, живших на другом конце прихода, в коттедже, напоминавшем картинку с рождественской открытки: оконные стекла в ромбик, остроконечная соломенная крыша, пышные старомодные цветы у порога. И даже извилистая тропинка, ведущая через луг к простой деревянной калитке. Лора часто мечтала жить в таком вот доме, подальше от назойливых соседей, а иногда почти жалела, что она не единственный ребенок в семье, как Эмили-Роуз.
Эмили-Роуз была сильная, крепкая невысокая девочка с нежным румянцем на щеках, большими голубыми глазами и льняной косой. У некоторых школьниц косички были тоненькие, как крысиные хвостики, у других – торчали на затылке колом, а у Эмили-Роуз коса была тяжелая, толстая, как канат, доходила до пояса и заканчивалась аккуратным бантиком и кисточкой локонов. Лора считала очаровательной ее манеру перекидывать косу через плечо и водить по щеке этим мягким кончиком.
Родители Эмили-Роуз были чуть позажиточнее обитателей Ларк-Райза; вместо обычной полудюжины детей, а то и больше, им приходилось содержать всего лишь одного ребенка, к тому же отец девочки, пастух, получал несколько более высокое жалованье, а мать хорошо шила. Словом, у Эмили-Роуз вдобавок к ее льняной косе имелась красивая одежда, приятный, уютный дом и безраздельная привязанность обоих родителей. Но, хотя Лорина подруга обладала самоуверенностью человека, которому редко противоречат, избалованной она не была. Ничто не могло испортить ее спокойный, уравновешенный, открытый нрав. Она была одной из тех натур, которые всегда добродушны, уживчивы, беззлобны и основательны во всем, что делают, возможно, немного упрямы, но, поскольку обычно упрямятся по уважительной причине, это тоже можно считать достоинством.
Спаленку Эмили-Роуз с белыми обоями в крошечных розовых бутонах, маленькой белой кроваткой и белыми занавесками с оборками, подхваченными розовыми бантами, Лора полагала достойной принцессы. У ее подруги не имелось братьев и сестер, которых надо было нянчить, и, по-видимому, на нее не возлагали никаких домашних обязанностей. Она могла бы читать весь день напролет и ночью в постели, если бы захотела, потому что ее комната находилась далеко от родительской спальни. Но Эмили-Роуз читать не любила; она обожала рукодельничать, в чем весьма преуспела, а также бродить по воде в ручьях и лазать по деревьям. Ее путь из школы домой пролегал по кромке леса, и она хвасталась, что в свое время забиралась на каждое из деревьев, росших рядом с тропинкой, – исключительно для собственного удовольствия, без зрителей, вовсе не потому, что ее на это подбили.
