– Не существует двух абсолютно одинаковых лошадиных копыт, – рассказывал Лоре Мэтью. – У каждой свои недочеты и особенности, как и у нас с тобой.
А на прощанье человек частенько говорил животному:
– Ну вот, старушка, так-то лучше. В этих сапожках ты сможешь пробежать десять миль без остановки.
Еще в счетах фигурировали изготовленные дверные петли, решетки для водостоков, ворота и перила, а также инструменты и предметы домашнего обихода. Однажды был послан счет за «пару парковых ворот по вашему проекту, 20 фунтов стерлингов», но Мэтью сказал, что должно было быть пятьдесят, потому что он трудился над воротами несколько месяцев, оставаясь в кузнице после того, как закрывали входную дверь, и вставая за час или два до обычного начала работы. Но Мэтью занимался любимым делом, и после того, как ворота навесили, был вознагражден: он, который столь редко выходил на улицу для собственного удовольствия, в воскресенье приоделся и отправился на прогулку, чтобы полюбоваться и восхититься своим творением.
Так текли один за другим дни, и кузнецы, уверенные в собственной значимости для существующего порядка вещей, похвалялись:
– Что бы ни случилось, хороший кузнец никогда не останется без работы, ведь, несмотря на всю эту новую чугунную дрянь, лошади всегда будут нуждаться в подковке, а в литейном цехе этим не занимаются!
Однако кузнецам, как и железу, нашлось другое применение. Двадцать лет спустя младшие представители этого поколения кузнецов уже выводили над дверями своих мастерских надпись: «Новинка: ремонт двигателей» и отважно разбирали механизмы на части, понятия не имея, как собрать их обратно. Они допускали множество ошибок, которые, поскольку владельцы знали о внутреннем устройстве «этой дурацкой штуковины» ничуть не больше, оставались незамеченными, а вскоре поднабрались опыта, уже позволявшего им строить из себя искушенных знатоков. После этого над дверью появлялась новая вывеска: «Специалист по двигателям», и многие из бывших кузнецов в поразительно короткие сроки действительно стали специалистами, поскольку обращались с новыми механизмами со свойственными мастерам бесконечным терпением и изобретательностью, а также умением приспосабливаться.
Однако кэндлфордские каникулы занимали лишь малую часть Лориного года. Примерно через месяц из Ларк-Райза приходило письмо, в котором говорилось, что в следующий понедельник начнутся занятия в школе и дочке пора возвращаться. В отсутствие Лоры в деревне, кажется, никогда ничего не происходило, разве что появлялись на свет один-два младенца или на чью-нибудь яблоню прививался бродячий пчелиный рой. Соседи по-прежнему обсуждали одни и те же темы. Урожай был неплохой, «но средний», по погоде. Кто-то собрал почти на полбушеля пшеницы больше, чем другие, что озадачивало остальных жителей деревни, заявлявших, что они трудились так же усердно и провели в поле даже больше времени.
– Там без подворовывания из стогов не обошлось, ручаюсь.
После засушливого лета вода в колодцах опасно понижалась, но совсем не уходила.
– Пошли нам, Господи, хороший дождик. Мы уповаем, что скоро он прольется.
– Ну и уповайте! Ха-ха! Дождь прольется независимо от ваших упований. Вот увидите: не успеете опомниться, как зарядят ливни, и будете вы таскаться к колодцу по колено в грязи.
Каждый год Лора находила Ларк-Райз ничуть не изменившимся; однако природа вокруг менялась, ведь, когда она уезжала, было еще лето, а когда возвращалась, уже начиналась осень. Вдоль живых изгородей созревали шиповник, боярышник и дикие яблоки, а желтоватые шершавые цветы ломоноса становились серебристо-шелковистыми. Урожай был полностью убран, и голая стерня уже начинала зеленеть. Скоро в поля погонят пастись овец, а потом придут плугари, и земля снова станет коричневой.
Сливы на дереве перед фасадом Лориного коттеджа оказывались уже спелыми, и все осы в округе слетались на теплый фруктовый аромат кипящего варенья. На полках кладовой стояли в ряд другие варенья, соленья и желе. На крюках висели большие желтые кабачки, связки лука и пучки сушеного тимьяна и шалфея. Куча хвороста постоянно росла, и лампу снова начинали зажигать вскоре после вечернего чая.
Первые несколько дней после Лориного возвращения дом казался ей маленьким, а деревня убогой, и девочка любила строить из себя вернувшуюся путешественницу, повествуя о местах, которые она повидала, и людях, с которыми познакомилась на каникулах. Но вскоре это проходило, и Лора опять становилась прежней. Посещения Кэндлфорда были весьма приятны, а комфортабельный дом кузин и их образ жизни обладали очарованием новизны; но простота и опрятность ларк-райзского коттеджа с его скудными украшениями, не заслоняющими родных стен, тоже были ей милы. Лора чувствовала, что ее место здесь.
