– Что ж, полагаю, это твоя родина, какая бы ни была.
Да, Ларк-Райз, при всех его недостатках, был ее родиной. В этой деревне Лора провела самые восприимчивые годы, и, хотя ей уже никогда не доводилось жить там больше нескольких недель кряду, память о ней запечатлелась в душе на всю жизнь.
Лора устроилась рядом с отцом на высоком переднем сиденье рессорной тележки и махала соседям.
– Счастливо, Лора! До свидания! – кричали они. – Смотри, будь паинькой, в добрый путь!
И девочка, обернувшись, чтобы улыбнуться им на прощанье, старалась делать вид, будто ее не слишком волнуют ни недавно сшитое платье, ни шляпка, ни привязанный к заднему сиденью новенький чемоданчик с ее инициалами.
Тележка покатила по улице, и все больше женщин стали выглядывать из дверей, чтобы выяснить, почему столь ранним утром в деревне уже слышится стук колес. Ни угольщика, ни рыботорговца сегодня не ждали, пекарь должен был прибыть лишь через несколько часов, а появление любого другого колесного транспорта всегда рождало в этой уединенной деревушке легкую сенсацию. Увидев Лору с ее новым чемоданом, хозяйки, остановившись на порогах, махали ей вслед и, прежде чем повозка свернула с разъезженной улицы на проселок, начали собираться небольшими группками.
Лорин отъезд, кажется, вызвал в Ларк-Райзе настоящий переполох. Не потому, что там редко можно было увидеть юную девушку, отправляющуюся в большой мир, чтобы отныне самой зарабатывать себе на жизнь, – нет, все ларк-райзские девочки покидали для этого родной дом, и некоторые из них в гораздо более раннем возрасте, чем Лора, однако обычно они уходили пешком, неся узелок с вещами, или же их отцы накануне вечером на тачках отвозили сундучки дочерей на железнодорожную станцию в ближайшем городке, тогда как для переезда Лоры наняли трактирщикову пони с тележкой.
Причина, разумеется, была в том, что Кэндлфорд-Грин, хотя и отстоял от Ларк-Райза всего на восемь миль, располагался не на той железнодорожной ветке, которая проходила через ближайший городок, и добраться туда поездом можно было только с двумя пересадками и длительным ожиданием на узловой станции; тележка же придала Лориному отъезду оттенок новизны – тут «было о чем покалякать», как выражались местные жители. В начале тысяча восемьсот девяностых годов в подобных захолустных уголках ценилась любая новая тема для разговоров.
Лоре исполнилось четырнадцать с половиной лет, и ее толстая коса, раньше свисавшая вдоль спины, тем утром была уложена вокруг головы и завязана широкой черной лентой с бантом на затылке. Когда впервые стало известно, что она пойдет работать на почту в Кэндлфорд-Грин, ее мама задумалась, не сделать ли дочери модную взрослую прическу со шпильками, но, когда увидела за стойкой Шерстонского почтового отделения девушку с косой, уложенной вокруг головы и украшенной бантом, решила, что и Лоре следует причесаться точно так же. Посему была куплена лента – само собой, черная, ибо, по маминому утверждению, яркие ленты, предпочитаемые большинством деревенских девушек, придавали последним сходство с лошадьми, которым перед ярмаркой заплели гривы и украсили их лентами. «И не забывай почаще протирать ее губкой и гладить, – велела Эмма дочери, – ведь она стоила немалых денег. А когда будешь покупать одежду, всегда выбирай самое лучшее, что только сможешь себе позволить. В конце концов вещь обязательно окупится». Однако Лоре в тот миг было невыносимо думать о маме; слишком недавно они расстались.
Поэтому она стала думать о своем новом чемодане. В нем, помимо повседневных предметов одежды и дорогих сердцу сокровищ, в том числе коллекции засушенных цветков, пряди светлых волос самого младшего братишки и подаренной ей Эдмундом однопенсовой тетрадки с надписью «Лорин дневник», где она обещала делать ежевечерние записи, лежали три вещицы, которые мама называла «исподними», сшитые из плотного белого миткаля и отделанные связанной крючком каймой.
– Ни один из моих детей, – частенько говаривала Эмма, – не выйдет в люди без приличного гардероба. Я лучше буду голодать!
И вот, когда пришло время собирать Лору в Кэндлфорд-Грин, миткаль, который мама время от времени потихоньку приобретала, был извлечен из-под спуда, раскроен, сшит и отделан каймой, которую она вязала месяцами.
– Я ведь говорила тебе, что когда-нибудь он пригодится, – сказала мама, но по ее лукавой усмешке Лора поняла, что материя с самого начала предназначалась именно для нее.
Лорин отец изготовил и отполировал деревянный чемодан, который украсил ее инициалами, образованными яркими латунными шляпками гвоздей; в глубине чемодана лежала завернутая в папиросную бумагу новенькая полукрона, которую он подарил дочери.
