Но сам Вилли не был в этом столь уверен. Он официально поступил в ученики к своему деду, как было принято в те дни в семейных заведениях, скорее потому, что принадлежал к ремесленной династии, а не потому, что хотел стать плотником. Работа в мастерской была для него всего лишь работой, а не искусством или религией, к музыке же, столь священной для его деда и дяди, он питал лишь небольшую склонность.
Это был высокий, стройный шестнадцатилетний парень с красивыми карими глазами и светлым (чересчур светлым) розовато-белым лицом. Будь живы его мать или бабушка, они усмотрели бы в чередующихся приступах апатии и бесшабашной оживленности признаки того, что мальчик слишком быстро растет и это наносит вред его здоровью. Однако единственной женщиной в дедовском доме была немолодая двоюродная сестра Уильяма-среднего, выполнявшая обязанности экономки, – суровая, тощая, угрюмая женщина, чьи мысли и энергия были сосредоточены на поддержании в жилище безукоризненной чистоты. Когда входная дверь их дома открывалась и за ней показывалась маленькая полупустая передняя с напольными часами и линолеумом с узором из лилий, в нос любопытствующему ударяли свежие, холодные запахи мыла и полироля. Все, что можно надраить, в этом доме было надраено до снежной белизны; ни на одном стуле, коврике или картинной раме не было ни пылинки; набитые конским волосом кресла и диваны были отполированы до ледяного блеска, столешницы можно было использовать вместо зеркал, и повсюду царил дух неуютного порядка. В смысле чистоты это действительно был образцовый дом, но для чувствительного, добросердечного мальчика-сироты он не подходил.
Общим помещением в доме являлась только кухня. Там три поколения Стоуксов принимали пищу и там же обязательно снимали обувь, прежде чем удалиться к себе в спальни, служившие исключительно для сна. Вернуться домой в дождливый день в мокрой одежде считалось преступлением. Сушка вещей «учиняла в доме беспорядок», поэтому Вилли – единственный из всех троих, кто выходил на улицу в такую погоду, – переодевался тайком и оставлял свою одежду сохнуть, где придется. Из-за частых простуд он кашлял до самой весны. «Кладбищенский кашель», – говорили деревенские старики и многозначительно качали головами. Но дед Вилли, казалось, этого не замечал. Хотя он нежно любил паренька, у него было слишком много других интересов, чтобы внимательно следить за самочувствием внука. Он предоставлял это родственнице, которая была поглощена домашними хлопотами и уже начинала тяготиться этим «великовозрастным увальнем», который пачкает полы и ковры и которому нужно столько еды и чистой посуды, что хватило бы на целый полк.
Музыкой, которую любили его дед и дядя, Вилли не увлекался. Органным фугам он предпочитал игру на банджо и популярные песенки вроде «Ах, эти золотые туфельки» и «Прекрасные черные очи» – и только в церкви иногда исполнял гимны, похожий в своем белом стихаре на ангела.
Однако в остальном он испытывал огромную любовь и тягу к красоте.
– Мне нравятся глубокие, насыщенные цвета – фиолетовый, малиновый, синий, как у тех дельфиниумов, а тебе? – спросил он однажды у Лоры в саду мисс Лэйн. Лора тоже любила эти цвета. Она даже стеснялась отвечать на вопросы анкет своих следивших за модой подружек: «Любимые цвета?» Пурпурный и малиновый. «Любимые цветы?» Красная роза. «Любимый поэт?» Шекспир. Это выглядело так тривиально. Она почти завидовала предыдущим опрошенным и их предпочтениям, когда читала: «Любимые цветы? Петуния, орхидея, душистый горошек». Лоре в это время еще недоставало светского остроумия, чтобы отвечать: «Любимый цветок? После розы, конечно?» или воздавать должное Шекспиру лишь на словах, и потому она была вынуждена казаться неоригинальной.
Вилли тоже любил читать и не чурался поэзии. Каким-то образом у него в собственности очутилась старая потрепанная поэтическая антология под названием «Тысяча и одна жемчужина»; когда паренек приходил на чай к мисс Лэйн, знавшей его мать и питавшей к нему особую привязанность, он приносил эту книгу, и после окончания рабочего дня они с Лорой устраивались под ореховыми деревьями в глубине сада и по очереди читали из нее вслух.
Для Лоры в те дни почти все в литературе оказывалось ново, и каждое открытие было подобно Китсовым «створкам тайного окна над морем сумрачным». Под потрепанной ветхой обложкой той книги содержались и «Ода соловью», и «Жаворонок» Шелли, и «Ода долгу» Вордсворта, и другие перлы, заставлявшие сердце трепетать от восторга. Вилли воспринимал их совместные чтения спокойнее. То, что Лора любила, ему всего лишь нравилось. Но нравилось искренне, и это много значило для Лоры, ведь никто из тех, с кем она успела свести знакомство за свою недолгую жизнь, за исключением ее брата Эдмунда, поэзию ни в грош не ставил.
