И, прежде чем надеть «блузу голландскую, почти как новую» и пешком отправиться в «Лондон-городок», парень вырезал себе хорошую, толстую ясеневую палку.
К неудовольствию Лориных детей, дальнейшие приключения Сэма в ее памяти не сохранились: она оставила его, только что прибывшего в столицу, на Лондонском мосту, где он расспрашивал прохожих, знают ли они «нашу Сэл иль, может, сквайра Брауна», но после этого там было еще великое множество куплетов – собственно говоря, баллада занимала немалую часть праздника. Однако никому из присутствующих она не казалась слишком длинной, ведь подмастерья один за другим выскальзывали за дверь, а оставшиеся, если не считать Лоры и мисс Лэйн, были стариками, и старомодное неторопливое веселье на деревенский манер было им по душе.
Так они и сидели вокруг стола: миссис Бир со скрещенными на уютном брюшке руками, краем уха всегда прислушивавшаяся к тому, что она называла «россказнями» («Дорогая, это истинная правда, что младенцы любят появляться на свет по наступлении темноты. Почему? Да чтобы никто не увидел, что их благословенные маленькие души прилетают на крыльях»); сам Бир, лучезарно улыбавшийся всем окружающим и к концу вечера обычно начинавший икать; старая прачка, теребившая натруженными пальцами муслиновый чепчик, который надевала лишь по особым случаям; важничающая и хлопотливая Зилла, игравшая роль второй хозяйки; и Мэтью, поблекшие голубые глаза которого сияли от удовольствия при виде смеха, которым встречали его шутки. Мисс Лэйн, восседавшая во главе стола в бордовом шелковом платье, выглядела как высокая гостья из совсем других сфер, хотя тяжелые золотые цепочки, часы, броши и медальон тянули ее к земле; а Лора, одетая в розовое платье, бегала туда-сюда с тарелками и бокалами, потому что у Зиллы в этот праздничный вечер был выходной. Таков был ужин в честь сенокоса – пережиток прошлого, хотя, возможно, не слишком старый, насчитывавший всего пару сотен лет, – совершенное ничто в сравнении с древностью ежегодного сельского праздника.
Майское дерево давно пустили на дрова, танец моррис уходил в прошлое вместе с доживавшими свой век исполнителями, а Пахотный понедельник[35] превратился в обычный рабочий день; но сельский праздник в Кэндлфорд-Грине по-прежнему отмечали все, как повелось исстари, со дня освящения местной церкви, которое произошло много столетий назад.
Возможно, и до того на лужке проводилось нечто вроде празднества – какой-нибудь языческий ритуал, ибо даже во второй половине почтенного девятнадцатого века подобным гуляньям был присущ скорее языческий, чем христианский дух.
Праздник этот по сути своей был народным. Духовенство и местные дворяне участия в нем не принимали. В тот день они обходили лужок стороной. Даже самые юные обитатели загородных особняков еще не открыли для себя прелести колесной лиры и керосиновых фонарей, качания на качелях, когда можно было всласть, до хрипоты, наораться, и катания на механических страусах среди развевающихся бумажных лент. За одним исключением, которое будет упомянуто ниже, в понедельник, на второй день праздника, на лужке появлялись лишь несколько младших слуг из богатых домов.
Для тех, кто любил гулянья, здесь были и балаганы, и киоски, и «кокосовые тиры», и качели-лодочки, и карусель, и духовой оркестр для танцев. Словом, все ярмарочные развлечения. С раннего утра сюда стекались люди из соседних сел и самого Кэндлфорда.
Жители Кэндлфорд-Грина гордились этим действом. По их словам, оно показывало, каким стало это место, ведь теперь гостей со всех концов сюда привлекала самая большая, пестрая и ярко освещенная карусель в графстве. Старики же помнили времена, когда в Кэндлфорд-Грине был всего один балаган с двухголовым теленком или толстой женщиной, и несколько убогих прилавков, где торговали имбирными пряниками или глиняными фигурками, изображающими супругов в ночных колпаках, лежащих в кровати, из-под которой торчит ночная ваза, – их до сих пор еще можно было увидеть в некоторых коттеджах.
В те далекие времена каруселей еще не было, но детей, рассказывали в Кэндлфорд-Грине, катали на «вертушке старика Хикмана», по-видимому, предшественнице нынешней карусели. Она была полностью сделана из дерева; на кольцевом помосте, вращавшемся с помощью расположенного в центре ручного устройства, помещались гладкие деревянные сиденья. В движение ее приводил всего один человек. Когда старик Джим Хикман уставал, он предлагал какому-нибудь околачивавшемуся рядом пареньку заменить его, обещая плату за каждые двадцать минут работы – одно катанье на «вертушке». Когда местные старики были еще мальчиками, эта примитивная карусель развалилась, и они сочинили об этом стишок:
