Поэтому она не испугалась и даже не расстроилась, а почувствовала какое-то расслабляющее облегчение от того, что все наконец закончилось. Впервые в жизни она испытала неведомое ей до сих пор ощущение свободы. Все теперь было позади. Осталось лишь выбросить ключи от своего дворца и забыть их кандальный звон. Но расслабляться было рано. Почти сразу же Альбина сориентировалась и поняла, что свет горит не в ее квартире, а на этаж выше. На шестом этаже, над ней. Осознав это, она не обрадовалась, ‒ повода не было.
Так, ничтожными пустяками судьба напоминает о себе, предупреждая о будущем. Но мало кто обращает на эти знамения внимание. Да и как можно понять, что она хочет этим сказать? К чему эти намеки, если ей вздумалось предупредить о чем-то, пусть говорит прямо, а не морочит голову своими предзнаменованиями, отмахнулась Альбина.
Глава 15
Захвативший Мишу похититель оказался намного опаснее прежних.
Он был настолько жутко сосредоточенно молчалив, что Мише даже в голову не пришло возражать против того, что его куда-то везут, тем более сопротивляться этому. Очерет привез Мишу на дачу к одному из оппозиционных режиму президента Кучмы местных предпринимателей. С начала выборной компании «для его же блага», он был взят под стражу и заключен в следственный изолятор. Очерет на время «одолжил» ключи от его дачи из вещественных доказательств.
Очерет считал, что большинство обычных воров и спекулянтов сейчас начали называть себя «предпринимателями», воры же мастью покрупнее, придумали для себя название «олигарх». Вполне приличное название, но эта игра слов могла ввести в заблуждение только их самих. Куда отнести Розенцвайг, он пока для себя не решил, не исключено, что она не подпадала ни под одну из этих рубрик. Возможно, так и было, а быть может, и нет. Очерет никогда не делал упрощенных, скоропалительных умозаключений и вообще отрицательно относился к альтернативе, полагая, что при ней нет степеней свободы.
Не проронив ни солова, Очерет завел Мишу в дом, запер дверь и, вывернув ему руки за спину, надел на него наручники. Затем он отвел Мишу в подвал и усадил его на металлический стул. На уровне груди он примотал Мишу широкой липкой лентой к спинке стула, той же лентой накрепко прикрепил его ноги к ножкам стула.
– Должен вас уведомить, что есть кое-что похуже смерти, и я вам это устрою, – глухим голосом произнес он. – Сейчас я буду вас пытать. Я знаю, вы боитесь боли, а вам будет очень больно… – медленно и страшно сказал незнакомец, пристально разглядывая Мишу.
Миша, не отрываясь смотрел, как расширились аспидной черноты зрачки его мучителя, и становились все больше, и больше, будто стремились раздаться во все глаза.
– Прошу вас, никуда не уходите, – коротко бросил он и куда-то ушел.
Невыразимая тоска охватила Мишу. Нет ничего хуже бессилия. Минут через пятнадцать, которые показались Мише пятнадцатью годами, незнакомец вернулся, держа за ручку железный ящик с инструментами. С нарочитой медлительностью он расстелил на полу перед Мишей газету «Киевские ведомости» с оторванным углом и аккуратно разложил на ней: садовые ножницы с кривыми острыми лезвиями, клещи, несколько отверток, шило и молоток. Сладостный трепет ужаса приподнял волосы у Миши на голове. Затем он снял с Миши туфли и носки, как тисками сжал его стопу и защелкал над пальцами садовыми ножницами.
– Я умоляю вас, пожалуйста! Не делайте мне больно! – вскрикнул Миша. Его охватил невыносимый всепоглощающий ужас, какой испытывает человек перед лицом страшной мучительной смерти. – Я отдам вам все, что у меня есть, я сделаю для вас все, что вы хотите, только не делайте мне больно, пожалуйста... – тихо попросил он. В ответ, его палач лишь молча сверлил его черными дырами глаз.
– Я расскажу вам все, о чем вы спросите, но вы же ничего не спрашиваете… – содрогаясь всем телом, искал и не находил, чем бы заинтересовать своего мучителя Миша.
– Это другой разговор, – наконец отозвался тот. – В таком случае, у вас есть шанс выйти отсюда живым и невредимым. Но, чтобы вас отпустить, вам ничего нельзя повреждать, – разъяснил он и положил на газету ножницы.
Вдруг он схватил молоток и слегка ударил Мишу по пальцу на ноге. Миша закричал страшно, это был крик не человека, а смертельно испуганного животного. Чуть позже он сообразил, что кричал больше от испуга, чем от боли.
– А вот мизинчик вы уже и повредили, – ласково сказал и сокрушенно покачал головой его мучитель. – Не лгите мне, иначе мне придется вам много чего повредить, а с повреждениями я не смогу вас отпустить. Вы меня понимаете?
– Да… – сдавленно прошептал Миша. Больше всего на свете он хотел одного, чтоб это поскорее кончилось, безразлично как.
– Тогда расскажите мне, со всеми подробностями, каким образом Розенцвайг планирует переправить партию антиквариата и коллекцию картин Черниговского художественного музея за рубеж? – чрезвычайно медленно и раздельно проговорил, допрашивающий его незнакомец и навел на него свои ужасные глаза.
