Неожиданно для себя, он тихо запел любимый романс Сандомирского: «Где вы теперь, кто вам целует пальчики?..» Но, вспомнив о своем мизинце, у него пропало желание петь про пальчики. Тем не менее, после запетой песни ему стало легче. Он еще долго стоял так, ни о чем не думая. Потом он устал и собрал кровать, подложил под спинку сбитую в блин засаленную подушку без наволочки, неспешно уснастил тем же носком ноющее запястье, поудобнее устроился в кровати и задумался. Он думал о лете.
Что может быть прекраснее лета в Херсоне? Желто-горячие абрикосы в бархатистом изумруде листьев, в коричневых сотах янтарный мед, млеющая нега солнечных полдней, дышащая тягучими ароматами нагретых зноем трав, песни сверчка в подступающих сумерках, исполненные необычайно нежной тоски, задумчивое затишье вечеров, когда сердце в упоении замирает и томится. А закаты! Их дивную прелесть не передать словами, это надо видеть.
Ну что́, казалось бы, слова?.. Слова и голос, – больше ничего. Взять, к примеру, те же абрикосы. Выглядят они, бесспорно, изысканнее, чем, скажем, картошка либо какие-нибудь другие корнеплоды. Но наивным людям не понять, что поэтизировать можно самые обыденные предметы, открывая их новый смысл, возвышающий их до небес, как бы ни презирали их поборники изысканного вкуса. Хотя бы и ту же картошку. Да, с большим бы удовольствием отведал бы сейчас молодую отварную картошку с маслом и зеленым лучком. Ему захотелось есть. Это его расстроило, но ненадолго.
А что за чудо утро на Днепре! Тусклая ртуть воды синеет сквозь туман, и зелень вокруг вся окутана туманом. Туман бывает таким густым, что его можно зачерпывать горстями и держать на ладонях. И вот, неожиданно, средь непробудного сна тишины сквозь гущу тумана, словно Oriflamme[25] пробиваются первые лучи восходящего солнца, и потоки жидкого золота падают с неба, и пространство вокруг фантастически разрастается и нежная синева неба зарождающегося дня смутно проявляется в вышине.
Миша вырос почти у самого Днепра и в Киеве жил недалеко от него, но он забыл уже, когда последний раз видел Днепр. Для живущего у реки, река нечто обыденное. Когда река рядом, к ней привыкаешь, и перестаешь замечать ее красоту. От этого он снова расстроился и, чтобы отвлечься от невеселых мыслей, он начал думать о том, что большинство наших мыслей не связаны с удручающей действительностью. И это действительно так. Бо́льшую часть своей жизни я провел в мечтаниях, следовательно, я самый счастливый человек. Убедив себя в этом, он с удовлетворением отметил, что пить ему больше не хочется.
Глава 16
Наступил декабрьский вечер.
Снега не было. Земля лежала голая и замерзала на ветру. Солнца тоже не было, уже пятую неделю. Вокруг была одна лишь пыль, и пыли было в избытке. Эта зима ничем не отличалась от обычной зимы, – на Марсе. Налетами дул северный ветер, наполненный колючей ледяной порошей. Над Городом колыхался багрово-оранжевый смог, своим отвисшим чревом касаясь крыш высотных домов. Это мерзкое марево дышало чем-то зловещим и постоянно менялось. Наливаясь демонической силой, оно, то разгоралось заревом вселенского пожара, то, тускнея, обагрялось цветом крови. В такие вечера количество самоубийств в Киеве возрастало втрое.
* * *
Этим вечером Очерет и Мусияка продолжали слушать и «документировать» Розенцвайг, сидя над ее головой в квартире сто шестнадцать. Несколько минут назад они подслушали и записали ее телефонный разговор с каким-то иностранцем. Он звонил ей из телефонного автомата, как удалось выяснить, находящегося на Крещатике. Говорили они по-английски. Уличный шум сильно мешал, и разговаривали они слишком быстро. Чтобы ничего не упустить, Очерет для контроля прослушал запись, но ничего нового не услышал.
В коротком разговоре иностранец предложил Розенцвайг привезти ему завтра в семь часов вечера весь груз. Адрес не назывался, но было сказано, что груз надо доставить в то же место, что и раньше. Розенцвайг согласилась. Иностранец напомнил ей о том, что согласно их договоренности, необходимо привезти с собой задаток, и повесил трубку.
– Вы не могли бы перевести, о чем они говорят? – спросил Очерет у Мусияки.
– Ничего не могу понять, слишком быстро говорят, – прослушав запись и, спрятав глаза, ответил Мусияка. Самоуверенный до наглости, он никогда не мог взглянуть прямо в глаза собеседнику.
– Завтра отдам эту кассету переводчикам, может они того… – и Мусияка со значением покрутил растопыренными пальцами у виска.
Так, этот жест, явно заимствованный у Останнего, отметил Очерет, а это, как минимум, подпадает под статью о незаконном копировании.
‒ Переведут, – нашелся Мусияка.
Все ты понял. Не годится обматывать старших по званию, подумал Очерет. Это равносильно самовольному выходу из строя, так недалеко и до измены родине. За это полагается небольшое взыскание… Во время их суточных бдений Мусияка проговорился о том, что в совершенстве владеет английским языком. Не зря говорят, что длинный язык может навредить шее.
