Эта информация не должна попасть к Последнему из генералов, принял решение Очерет. Пора брать инициативу в свои руки. Пришло время «взвесить» твои заслуги перед родиной, вынес он свой приговор. Упиваясь ядом безверия, Очерет не замечал, что в своем цинизме перешел границу дозволенного. Дозволенного? Кем, дозволенного? Тем непостижимым началом, которое отличает человека от животного.
Очерет зашел в туалет, некоторое время постоял там и спустил воду в унитазе. Потом он вошел в ванную, отвинтил кран в умывальнике и достал из настенного шкафчика заранее приготовленную капроновую веревку. Он неслышно подошел к двери комнаты, где сидел Мусияка и, поглядывая на него в приоткрытую дверь, сделал петлю, повесил веревку на дверную ручку, достал из кармана электрошокер и снял его с предохранителя.
Лучший способ действия против неприятеля – скрывать от него свои намерения вплоть до их реализации. Наблюдая за Мусиякой, сформулировал про себя основное положение оптимальной тактики Очерет. Мусияка сидел к нему вполоборота с полуоткрытым ртом и о чем-то усердно размышлял. На столе перед ним на полиэтиленовом пакете были разбросаны засохшие шкурки от вареной колбасы, надкушенные куски хлеба вперемешку с горелыми спичками и окурками.
‒ Та-ак, ты оставил после себя беспорядок, за это тебя убить мало, ‒ с суровой укоризной прошептал Очерет.
Провинности Мусияки возрастали с каждой минутой, хотя он об этом не догадывался. Запустив пальцы в волосы, он долго чесал голову, его длинные, до плеч, засаленные лохмы были давно не мыты. Эти волосы были неплохим камуфляжем, похожие прически носят члены определенных молодежных группировок. «А может, тебе насильственным путем изменить пол и ориентацию?» – глядя на него, раздумывал Очерет.
Затем Мусияка вырвал из головы длинный черный волос и взяв его двумя руками, начал чистить зубы, протягивая волос взад-вперед между зубами. «Давай, вычищай, чистые зубы тебе сегодня пригодятся», ‒ пробормотал Очерет. Прикрыв контакты электрошокера носовым платком, он подошел сзади к Мусияке, приставил шокер ему к затылку и дал разряд. Сухой щелчок с характерным электрическим скрежетом громко протрещал в тишине.
Взяв под мышки обмякшее тело Мусияки, Очерет подтащил его к двери и, склонившись над ним, любезно предложил:
‒ Дай-ка, я тебе галстук завяжу, ‒ аккуратно надев ему на шею петлю, Очерет постоял, рассматривая Мусияку сверху.
‒ Ну, как? Не жмет? ‒ заботливо осведомился он.
Мусияка начал приходить в сознание, он открыл глаза, и хоботком вытягивая толстые губы, пытался что-то сказать. Тонкая нить слюны с каплей на конце, дрожа и поблескивая, свесилась у него изо рта. Перекинув веревку через верх дверей, Очерет рывком потянул ее на себя и повесил Мусияку на дверях, закрепив конец веревки на дверной ручке с противоположной стороны дверей.
Мусияка делал отчаянные попытки высвободить шею из петли, но координация движений была нарушена. У него получались только беспорядочные судорожные взмахи руками, и что он ни делал, как ни сжимался в комок, подбрасывая колени до подбородка, как ни вытягивался дрожащей струной, пытаясь хоть на цыпочках дотянуться до спасительного пола, все его усилия были тщетны. На фоне белого полотна двери, как на экране, его хаотические телодвижения напоминали пляску, подвешенной на нитке марионетки.
– Как это у тебя получается танцевать, не касаясь пола ногами? – наблюдая за Мусиякой, спросил у него Очерет. Без интереса, лишь бы поддержать разговор.
Мусияка судорожно сучил ногами, его пятки отбивали чечетку на двери. Он все отчаяннее извивался и дергался, пытаясь освободить шею из петли.
‒ Повесившись, надо мотаться, а оторвавшись, кататься, ‒ склонив голову к плечу, назидательно посоветовал Очерет Мусияке, словно тот был слабоумным.
Мусияка из последних сил боролся за жизнь, но все было напрасно, его руки бессильно повисли вдоль туловища. Очерет знал, что без посторонней помощи из петли еще никому не удалось освободиться. Поэтому, как он поставил себе в заслугу, проявляя гуманность, он не стал связывать Мусияке руки.
– Тяжело убивать своего ближнего, – безучастно произнес Очерет. – Еще тяжелее, когда твой ближний убивает тебя. Но я добрый, придется тебе все простить. Посмертно.
Показал пример христианского всепрощения Очерет. Мусияка в знак признательности громко выпустил кишечные газы.
‒ Прекрасно, ‒ обронил в ответ Очерет. ‒ Человек, сделавший такое, способен на многое.
При всем своем благорасположении к Мусияке, Очерет не удержался, чтобы слегка его не пожурить, заметив, что даже в последнюю минуту, Мусияка умудрился проявить свою подлую сущность: он нарочно сделался тяжелее, чем был на самом деле, и Очерету пришлось приложить немало усилий, чтобы его подвесить.
Когда конвульсии закончились, Очерет принес из кухни табурет и опрокинул его у ног трупа с вытянутыми, как у балерины носками. Затем он вынул из магнитофона кассету с записью разговора и положил ее к себе в карман. Он все делал методично, не торопясь, чтобы ничего не упустить.
