– Мы едем за вами по Двести сорок четвертой. Они свернули налево?
– У Одайто? Нет, идут прямо.
– Понятно. К Сибецу.
– Вы можете там их перехватить.
– Нет. Тамошних ребят я предупрежу, но после прорыва в Окуюкюсю я не могу рисковать людьми. Захват будем производить у аэропорта. Все силы туда уже стянуты.
– Большие силы? – съехидничал я.
– Достаточные, – невозмутимо проглотил мой плевок в свою сторону далекий капитан. – Кстати, по информации из аэропорта, Баранов на микроавтобусе с телом уже прибыл и проходит сейчас таможенные формальности.
– Вы поворот на Сюнбецу прошли, капитан?
– Нет еще. Сейчас подъезжаем.
– Вы, Осима-сан, за нами гнаться кончайте – все равно не догоните. И они, и мы выжимаем из наших тачек все, что можем. Сворачивайте-ка налево, чтобы крюк на север не делать, и лично организуйте все около аэропорта. Насколько я понимаю, через Сибецу километров на двадцать длиннее дорога. А через Сюнбецу вы раньше нас там будете.
– Понял вас, сворачиваем. Но на всякий случай я пару машин за вами пущу. Мало ли что…
– Хорошо, пустите.
На горизонте уже показался Сибецу. На развилке перед въездом в город сверкали оранжевыми огнями на крышах два черно-белых полицейских «Ниссана». Оба они стояли поперек дороги, ведущей в город, оставляя открытым левый поворот.
– Что, у Осимы у твоего колючая проволока закончилась? – вдруг резко посерьезнев, спросил Ганин.
– Нет. Осторожничает он просто – людей терять не хочет. Да и технику тоже. Шутка ли – вертолет завалить! Ты думаешь, у них тут, в этой дыре, каждый день вертолеты падают или почту громят?
– Трус он, Осима этот, – справедливо резюмировал всепонимающий сэнсэй, сворачивая налево вслед за уже повернувшими клиентами.
Мы вышли на финишную прямую, оставалось пройти последний отрезок в двадцать километров до Накасибецу. Я посмотрел на часы и увидел, что с момента нашего выезда – вернее вылета – из Немуро прошло только полчаса.
– Слушай, Ганин, – осенило меня вдруг, – а ты замечал, что, когда в первый раз идешь по незнакомой улице, дорога кажется длинной? По времени то есть длинной. А когда по той же самой дороге во второй раз идешь, она уже не такая длинная…
Ганин постучал указательным пальцем левой руки себе по виску.
– Совсем спятил, Такуя? Эйнштейна, что ли, начитался?
– Нет, Эйзенштейна насмотрелся! – буркнул я в ответ холодному как лед сэнсэю и хотел добавить еще что-нибудь дерзкое и умное, но податливого времени у меня на это вдруг не нашлось.
«Ленд Крузер» резко принял вправо, рванув на встречную полосу и освобождая пространство впереди себя для «Лантиса». «Лантис» дернулся вперед, а джип вернулся на нашу полосу и, вместо того чтобы прибавить скорость, вдруг резко затормозил прямо у нас перед носом. При этом его развернуло поперек дороги – так же, как полчаса назад на выезде из Немуро, – и Ганину пришлось ощутить себя на месте того безымянного водителя полицейской «Тойоты», сделавшей эффектную двойную «бочку» над картофельным полем.
К чести ганинской сноровки и «опелевских» тормозов, на раскинувшиеся по обе стороны дороги поля (что это на этот раз? По-моему, опять картошка) нас не вынесло. Ганин смог на поющих дисках-колодках избежать столкновения с джипом, вытянул «Опель» вправо и смог удержать его на полотне.
И все было бы хорошо, если бы в это время по встречной полосе не ползла белая двойняшка-близняшка ссуженной мне в обед Осимой полицейской «Миры». Время опять пошло резиновым кинематографическим рапидом, и я даже успел разглядеть за рулем этого клопика молочного окраса седую бабулю с округлившимися от такой приятной неожиданности до размера чайных блюдец глазами.
Ганину же было явно не до старушки. Он крутанул руль влево, к обочине, а затем – сразу же вправо, в обход «Миры», чтобы не свалиться в кювет. Той скорости, которую сохранял еще «Опель», несмотря на приклеенную к полу педаль тормоза, хватило, чтобы нарушить наше душевное, а заодно и физическое равновесие. Короче говоря, сначала «Опель» продолжил шумное движение вслед за убегающим «Лантисом» на правом, то есть ганинском боку, а заканчивал он свой и, соответственно, наш с Ганиным полет в перевернутом состоянии, на собственной крыше.
Сознание я не потерял, и особо сильного шока не было. Через мгновение после того, как стих рев мотора и прекратился жуткий скрежет металла об асфальт, я ощутил себя в положении сидящей на потолке мухи. Налившимся в одну секунду кровью глазам моим предстал перевернутый с ног на голову наш прекрасный и радостный мир. Голубое небо мне заменил свежеуложенный, черный еще асфальт, а почвой под ногами стала лазурная твердь, ступать на которую было рискованно.
– Так вот для чего они! – раздался сбоку глухой голос Ганина.
– Кто «они», Ганин? – прокряхтел я.
– Не «кто», а «что». Ремни эти. Я все думал, для чего их в каждую машину цепляют? А они, оказывается, для таких вот трюков предназначены. Кто бы мог подумать!
– Ты цел?
– Цел вроде.
– Тогда давай выбираться.
