Прошло время – четыреста одиннадцатый не знал как много, он того не заметил – Излитие подошло к концу. Желающие еще оставались, их было не слишком много, но они спокойно приняли решение проповедницы, убедив себя, что в следующий раз они обязательно окажутся первыми. Старуха подошла к краю возвышения, поближе к узникам, будто хотела сказать им что-то очень важное, личное, так, чтобы гориллы за воротами не услышали ее. Заключенные подались вперед, боясь пропустить хоть слово.
– Настало время, – объявила проповедница. – Я долго не предрекала об этом событии, так как думала, что времени еще слишком много. Но вчера к мне пришло видение: Боги обратились к мне и рассказал некоторые события будущего, а теперь я посвящу в них вас, – старуха натянула капюшон, лицо скрылось в тени, обеими руками она ухватилась за трость, которую держала перед собой. – «Он придет к тебе, он скоро явит себя», – голос был слишком низок, как будто кто-то другой говорил за проповедницу. – «Ребенок скоро будет зачат. Совсем скоро дети твои будут свободны, им осталось недолго терпеть эти муки, но им придется бороться за свое будущее. Ты должна направить их на правильный путь, иначе все обернется еще большими бедами, и тогда не будет боле никакой надежды, лишь смерть. Им нужен путь, вложи знания в их умы, но действовать они должны сами. Дай же им главное!»
Проповедница замолчала.
– Ребенок будет рожден, дети мои, – вновь ее голос, – тот самый, благодаря которому мы будем свободны. Скоро мы разрушим оковы, в которые заковал нас Белый. Но вы должна бороться. Я не могу сказать вам что нужно делать. Вы сами поймете, когда придет час Спасения.
Старуха развернулась, медленно побрела к своей комнате, еле переставляя ноги.
Уходя, она бросила:
– Проповедь окончена, – слова были выдавлены из последних сил.
Заключенных проводили в клетки. Узники собрались в общей комнате, обсуждая прошедшую проповедь. Была только середина дня, а потому у них осталась просто куча времени. Четыреста одиннадцатый не хотел ни с кем разговаривать, предпочел уединиться в спальне. Долго это не продлилось: в комнату вошел узник, сел рядом с ним на спальник. Он смотрел куда-то в стену напротив. На ярлыке в ухе – четыреста сорок восемь.
– Тебе плохо из-за четыреста тридцать второй, – начал узник. Это было утверждение, не вопрос.
– Нет, все в порядке, – четыреста одиннадцатый не хотел снова поднимать эту тему, он уже высказал все на Излитии.
– Я ее любил, – рубанул четыреста сорок восьмой, – и она меня любила. Никто об этом не знал, мы не рассказывали об этом и не показывали своих чувств при всех. Боялись, что кого-то из нас переведут на другой ярус.
Четыреста одиннадцатый повернулся, с интересом ожидая продолжения.
– Она была беременна. Живот еще не вырос, но ребенок уже был. Я не знаю, как она это поняла. Сказала, что чувствует. Сказать, что я был рад – не сказать ничего. Я ее правда любил и был готов сделать для нее и ребенка все, вообще все.
– Я…
– На Излитии ты сказал, – прервал его четыреста сорок восьмой, – что никак не можешь понять, почему она не успела все съесть. Это была моя порция. Она съела всю свою, я съел только половину, а потом мы поменялись мисками. Она была очень голодна, и я настоял на том, что ей нужно съесть полторы порции. А не остановилась, наверное, потому, что переживала за ребенка. Наверное, думала, что синяки не страшны, главное – есть. Это моя вина, это я виноват в том, что ее убили. И да, ты прав, я побоялся. Я побоялся, что и меня будут бить. Но теперь мне на все плевать. Теперь я сделаю все, чтобы меня избили, я буду сопротивляться до последнего. Пойду завтра на гориллу с чем-нибудь тяжелым, может, даже убью его перед смертью. Я уже все решил, даже если Боги отправят меня в Адорош. Мне теперь все равно. Уже не будет хуже, чем сейчас. Жить мне теперь незачем.
Четыреста сорок восьмой повернулся к четыреста одиннадцатому, смотрел прямо в глаза. Тот внимал каждому его слову, пораженный так внезапно открывшейся правде.
– Не знаю, зачем я тебе это рассказываю, просто… мне так больно. Я ненавижу это место, ненавижу горилл, ненавижу себя. Я просто не знаю, что мне делать. Я не знаю, зачем буду жить дальше.
– Тебе нужно бороться, – сказал четыреста одиннадцатый.
Он прикоснулся двумя пальцами к лбу четыреста сорок восьмого.
