Конечно, сомнения не отпускали его. Но этими последними словами он как бы в какой-то степени упрочил свою уверенность, зародившуюся после привоза дочери и пока еще очень робкую, будто бы предстоящая поездка должна принести ему определенный успех. Правда, временами он казался себе подлецом, негодяем, добивающимся возвращения жены-изменницы, коварно захватив ее ребенка в заложники, и ему было мерзко, что он пошел именно этим путем, а не каким-то другим, более честным, открытым. Но ведь это не только ее дочь, — оправдывал он свои действия, — но и его. Так почему она посмела лишить его дочери?! Нет, старуха права, — вспоминал он слова хозяйки особняка, — это действительно «срам»! И за этот «срам» она обязана ответить… обязана! И искупить его она может только раскаянием за свое легкомыслие, вернувшись в семью и немедленно приступив к своим обязанностям жены и матери. Если она этого и теперь не поймет…
Вот тут-то у Важенина руки и опускались. Он совершенно не представлял себе, как он поступит, «если она и теперь этого не поймет…» Здесь-то и был для него гордиев узел, который ему лишь собственными силами не разрубить, не распутать — без ее участия.
Эти сомнения теперь волновали его больше всего и приводили в нерешительность. В таком настроении, к тому же раздираемый противоречивыми чувствами, ибо он опять остро почувствовал, как он любит и в то же время, как он ее ненавидит за ее любовь к тому длинноногому, поцеловав девочку в лоб и оставив ее на попечение Проценко, он и вышел из дома.
— Ты только скорее, слышь! — напутствовал его Проценко. Полученная им от Важенина десятирублевая бумажка уже начала жечь ему карман. Он подносил руку к груди, щупал ее через толщу материи и прислушивался к ее сладостному, тихому, так много обещающему хрусту.
Девочка играла на полу, выстраивая из игрушек и кукол какую-то увлекательную сценку, нашептывала что-то под нос и поднимала на ходившего взад и вперед дядю Сашу недоуменно-нетерпеливые взгляды: когда же он, наконец, подойдет?
Но ему было уже не до девочки. В его воображении уже рисовались такие заманчивые картинки, что у него в горле пересыхало. Десять рублей!.. Это «живая» бутылка водки!.. Привкус ее желанного огненно-горького глотка уже ощущался у него во рту, и теплая, умиротворяющая волна прокатывалась по его жилам, точно он уже пропустил этот глоток в себя. Сердцебиение у него поднялось. На шее и на висках выступили капельки пота.
Он походил немного по комнате и — так как был еще трезв и потому мучился голодом — скрылся на кухне. Уже много лет основной пищей ему служила одна только закуска, организуемая к спиртному — иногда богатая, жирная, изысканная, чаще же скудная и неприхотливая, в виде черствого хлеба или соленого огурца. Уходя, Важенин оставил в его распоряжение холодильник и велел ему не стесняться.
Через некоторое время Проценко опять появился в комнате и встал около девочки, набив себе желудок колбасой и холодной кашей. Повеселевшее его лицо расплывалось в сытой улыбке.
— Это Машенька, — дружелюбно пролепетала девочка. — Хотите поиграться? Она уже большая! Скоро в школу пойдет!
Бедный ребенок: ей было и невдомек, что дядя Саша играет с детьми только под мухой.
Проценко взял у нее куклу и, бессмысленно повертев ее в руках, положил ее на пол, обратно в кучу игрушек.
— Э-эмм, понимаешь, Мариночка! — заговорил он. — Мне надо кой-куда отлучиться… ненадолго… минут на двадцать — не больше. А как приду, мы с тобой поиграем, ладно?
Он вывел ее в прихожую и начал ей объяснять, как надо себя вести, пока его не будет.
— Главное, ничего не бойся и сиди тихо, — поучал он ее. — Я сейчас защелкну замок, а ты никому без меня не открывай, — договорились? И ничего не бойся.
Мариночка смотрела на него во все глаза и с боязливой непонятливостью пожимала плечами.
— По голосу меня узнаешь? — спрашивал он и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Слушай внимательно! Когда я вернусь, я позвоню и постучу вот так: раз, два, три, — протюкал он костяшками пальцев по обивке двери. — А потом скажу: кто, кто в теремочке живет? кто, кто в невысоком живет? А ты ответишь: я, мышка-норушка, — и больше ни-ни, слышишь? Это пароль. Ну так что — договорились?
— Ага, — девочка спешно кивнула, глазки ее загорелись, и она повторила: — Я, мышка-норушка!..
— Вот молодчина! — обрадовался Проценко. Затем он научил ее, как надо действовать замком — благо, она уже могла дотягиваться до него руками — и оставил одну.
