Наверное, это потому, что в те годы, по сути, никто никуда и не уезжал, мы жили в едином Союзе, и переехать из Гродно в Подмосковье было все одно, что перебраться из Курска в Орел. Поначалу я хотел вернуться назад, но женился и остался. Через несколько лет вновь было пытался переехать в Беларусь, да жене климат не подошел. Потом Союз распался, появились новые отдельные государства, разные деньги, разные паспорта. И расстояние между мной и моей родиной увеличивалось все больше и больше. «Странно, – думалось мне, – какая разница, где жить – здесь или там? Везде на одном языке говорят. А вот, поди ж ты, засела где-то там, глубоко в тебе, детская память и те давние чувства, надежды, а еще память о родителях, которые были тогда молодыми. И ничего ты с ней не поделаешь».
И это при том, что родился-то я в Москве, конкретнее – в Лефортове, в роддоме, что в Синичках. Наверное, поэтому в детстве меня так тянуло в столицу. Только не в Синички, а спуститься в метро, погулять по Красной площади возле Мавзолея дедушки Ленина. Возвращаясь домой, в своих белорусских снах видел себя разгуливающим по Москве, только была она в моих снах одним большим поленовским двориком. В те годы мне казалось, что родина у меня именно там, в России. Однажды, помню, это где-то классе в девятом, промелькнула мысль: «Что я делаю здесь, в этой Западной Беларуси, вот было бы здорово оказаться…» – и я назвал про себя то самое место, где и живу сегодня. Трудно угодить человеку. И главное, трудно понять, где его родина. Может, она не столько связана непосредственно с местом обитания, сколько с историей и людьми? Не знаю.
Вечером звонит городской телефон, на проводе Гродно. Дед поздравляет внучку с днем рождения. Дочки дома нет, поэтому поздравления принимаю сам. Разговариваю с отцом и чувствую в его голосе напряжение. Беспокоюсь:
– Папа, что-то случилась? Почему у тебя голос дрожит?
– Да вот, сынок, вспоминаем начало войны с немцами, ты же знаешь, у нас здесь, в Беларуси, этот день особый. А вы, русские, в этот же день нам новую войну объявили, только газовую. Обидно нам, старикам, мы в сорок первом не делили, кого защищать. Воевали и за русских, и за белорусских, за всех, одной страной были. А теперь вот между нами война. Только вы, русские, запомните, вам нас просто так голыми руками не взять. Мы маленький народ, но, если надо будет, встанем на свою защиту! – Голос замолчал, и, прежде чем на том конце положили трубку, я услышал, как батя заплакал.
И я заплакал, обидно стало за отца, в моем детстве всегда такого сильного и надежного, и еще обидно, что стал я для него чужим. «Эх, – думаю, – отцы-командиры, что же вы делаете? Выясняете отношения, так и выясняйте их там, у себя, в тиши высоких кабинетов. Не трубите об этом по телевизору, не рвите душу старикам. Молодежь у нас разумная, прагматичная, иллюзий не питает, а старики, они же как дети, они же всему верят, а потом плачут».
Однажды приезжаю к себе в Гродно, а через пару часов неожиданно для меня на пороге появляется моя двоюродная сестра с Украины. Надумала она креститься, а у кого, не знает. Там у них много церквей, поди разберись, которая истинная, вот и приехала посоветоваться. И все у нас хорошо получилось, окрестили Оксану в древнем православном храме, и первый раз в своей жизни человек причащался. Короче, праздник на всю жизнь. Вечером приготовили угощение и первый раз за столько лет, собравшись вместе, сидели за одним столом. И все было бы чудно, если бы в этот день с нашей стороны не перекрыли нефтяную трубу на Беларусь.
После телевизионных новостей слышу мамин голос:
– Что ж вы, сынок, снова нам душу травите? Как же вам не стыдно? И при этом у вас хватает наглости заявлять о каком-то «едином государстве». Кстати, Оксана, они же ведь и вам на Украину трубы постоянно перекрывают.
– Ой, тетю, – сочувственно отзывается моя сестра, – эти москали нас вже замучили. Хорошо, в домах печи не поломали, так хоть углем спасаемся, а что в городах творится.
Сижу за столом, не поднимая глаз, уставился в тарелку и делаю вид, что все это, о чем говорят, меня вовсе и не касается. Слышу:
– Что, Саша, стыдно? Вот такие вы нам братья.
Как-то разговорились мы на эту тему с отцом Виктором, он ведь мой земляк, чистокровный белорус.
– А я езжу домой только тогда, когда у нас с земляками нет конфликтов. Собираясь ехать, заранее провожу, что называется, информационный мониторинг. Слышу, например, запретили из Беларуси ввоз молока или их сахар у нас на таможне маринуют, – сижу дома. Конфликт разрешился, тут же еду к мамке в деревню. Знаешь, не могу без родины, чахнуть начинаю, даже если у тещи на даче и неделю просижу, а все одно чахну. А родная земля – это все. Бать, вот приезжаю к себе в деревню под Барановичи, иду в сад и ложусь под яблоньку. Раскину руки широко-широко… И так станет хорошо, так покойно, что даже и засыпаю. Полежишь так с полчаса. И совсем другое дело, куда-то все эти городские болячки деваются. Снова могу и петь, и строить.
