Бедная женщина, поначалу она все боялась, как бы ее не стошнило, но потом ничего, втянулась, перспектива остаться без работы показалась еще страшнее.
Недоумеваю:
– Николай Петрович, зачем тебе такой магазин? Ты же православный человек.
– Батюшка, ты несколько не понимаешь особенности текущего момента. Да, мы все по большей части православные, кресты носим, но не молитвой единой жив человек. К вам в церковь люди ходят молиться, а к нам народ едет отдыхать. И мы обязаны идти навстречу пожеланиям клиентов. Страна в кризисе, батюшка, и чтобы выжить, нужно искать, как заработать. Что мы можем предложить народу? А народу после напряженной работы нужно расслабиться. И как его расслабить без стриптиза? Тут мне на Новый год культмассовый затейник подготовила программу. Пригласила каких-то чудаков с гармошками и балалайками, да еще и ряженых. Ну кому это сейчас интересно? Хорошо, что я решил все заранее проверить.
«Да ты что, – возмущаюсь, – с ума сошла? Люди за три дня такие деньги выкладывают, хотят полноценного отдыха, а ты им художественную самодеятельность подсовываешь?! Думать надо перспективно: сегодня клиентуру потеряем, завтра зубы на полку положим. Короче, пока еще не поздно, езжай в Москву и заказывай стриптиз. Да проверь, чтобы все было по-настоящему». Так она дверью хлопнула и ушла, мол, ей чувства ее религиозные не позволяют. Все хотят быть чистенькими и зарплату получать, а зарабатывать не хотят.
Ушла за две недели до Нового года, наверно, думала, что нам без нее не обойтись, а меня друзья выручили и в последний момент таких замечательных ребят прислали. Молодцы, они нам двое суток народ зажигали. Ну а раз оно так востребовано, мы и секс-шоп у себя открыли. Но все это временно, батюшка, как кризис закончится, так и каяться к тебе придем.
Разные люди, разные обстоятельства, кто-то соглашается на хлеб, кто-то идет на крест.
Осенью прошлого года мы с матушкой гостили у друзей в Черногории. Не знаю, может, и есть на земле места красивее, но я не видел, хотя я, правда, кроме своей деревни, мало что и видел. Чарующее красотой море с водой прозрачной и совершенно необычной цветом. Побережье, пляжи, Которский фиорд. О горах можно, наверно, говорить часами, какие они там бывают, просто здесь скорее нужен поэт, а не сельский батюшка.
Море, обычно тихое и мирное, может и волноваться. Меняясь цветом, теряя прозрачность и становясь шумным, оно еще больше завораживает своим совершенством. И по всему побережью многочисленные скалистые острова, на которых кое-где приютились одинокие храмы. Мороженую треску я и раньше ел, но никогда не пробовал морскую рыбу, еще два часа назад плававшую в воде. А южные овощи, жаренные на огне, и козий сыр с местным оливковым маслом. Непередаваемо вкусно, красиво, и во всем этом ощущается праздник.
Ласковое теплое море, горячая от солнца галька. Я вышел из воды и прижимаюсь спиной к теплой скале. Смотрю на остров Святого Стефана и тоже не перестаю им любоваться. А потом делаю для себя неожиданное открытие.
– Послушай-ка, – обращаюсь к матушке, – а ведь этот остров и городок, в котором мы сейчас живем, ведь все это названо в честь первомученика Стефана. Когда мы собирались сюда, то думали, что летим в Будву, а оказались именно здесь.
Перед моими глазами всплыл образ святого из Серапионовой палатки и вместе с ним все тот же вопрос, заданный несколько лет назад: «А ты согласен стать мучеником?»
Господи помилуй, ну почему среди этого неземного блаженства, где радуется жизни, кажется, каждая клеточка твоего тела, вновь напоминать о мученичестве? Неужели со Христом нельзя как-то по-другому? Ведь человеческая жизнь бесценна уже сама по себе, по своему факту существования. Зачем же мы должны умирать, да еще и по собственному согласию? Хорошо, допускаю, можно добровольно согласиться на мученичество где-нибудь после семидесяти, там уже так и так от болезней не жизнь, а мучения. Но сейчас, пока еще тело способно творить и наслаждаться, кому все это нужно? Тем более в наше время, когда Церковь перестала быть гонимой и живет в покое, к чему эти крайности!
Уже возвращаясь домой, по дороге в аэропорт Тиват я прощался со всей окружающей меня красотой и поймал себя на том, что думаю: «А почему отец Сергий, мой предшественник и последний настоятель нашего храма, выбрал страдания? Он что, надеялся до последнего, что его минует чаша сия?»
Вряд ли. В те дни он оставался уже последним из четырех братьев-священников, кто еще был на свободе. Он знал, что двое его братьев замучены в лагерях, знал, что в Череповце арестовали и, скорее всего, расстреляли самого старшего из них. Знал, потому что увозили и уже не выпускали многих из тех, кто служил в соседних с нами приходах.
Ему было проще, чем остальным: вдовец, дети выросли и разъехались. Вещички собрал и поминай как звали, а он нет, все продолжал служить. Незадолго до ареста его помощник и диакон отец Николай прилюдно объявил об отречении от Христа, и тем спас свою жизнь.
– Люди! – кричал со сцены отец Николай. – Простите, что морочил вам головы столько лет, простите!
