Шлепнула легкая волна, Летягин заглянул в комнату и стал незримым свидетелем. Начальник сектора, который только что отдраил его, неустанно повторял, что не в Летягине дело, Летягин только симптом серьезной болезни всего коллектива. И Лукреции Андреевне есть тут о чем подумать. Лукреция Андреевна, вы же запустили работу с клиентами. На все у вас – «нельзя», чуть что – в крик. Так дело не пойдет. Все-таки наш сектор ради них, паршивцев существует, а не ради вас, такой хорошей. И Галине меньше бы в зеркало смотреться надо. Для нас и так сойдет – не целоваться же сюда пришли. Летягин якобы вам что-то не обеспечил, не преподнес на блюдечке – кушать подано. Сами бы и моделировали входящую информацию. Только для этого надо было иметь желание и представление, да? А то, что Летягин с вашей хваленой базой мучается – вас уже не беспокоит? Если там мусор получается вместо упорядоченных данных, – это, значит, не ваше дело?
Летягин опытным глазом приметил, что Лукреция Андреевна и Галина уже не шевелятся, экономист даже уронила голову на стол. Остальные члены коллектива тупо разглядывают свои ногти или переписывают с одной бумажки на другую. Только Николай Евсеевич исполняет странный танец, но, кажется, не понимает, что увлечен хореографией.
– Да, он перемещается бессознательно, – прокомментировал Трофим, – им управляет один из древнейших инстинктов, который пробуждается подражанием папе или старшему брату в весьма юные годы – как только клыки прорежутся.
Николай Евсеевич мягко, по-кошачьи прыгнул к Лукреции Андреевне, впился и, делая жевательные движения, стал подбираться к яремной вене. Когда добрался, то несколько капель валориса I слетело на пол, и он, воровато озираясь, размазал их ногой.
– Фу, моральный урод. Ишь, вгрызся, будто в котлету, – поморщился Трофим. – Просто позорит нас как класс. Понял теперь, Летягин, как важно развивать не только кусательный аппарат, но и сознательность.
Следующей на очереди была Галина. Но она повела себя беспокойно. Под клыком заерзала, попыталась посмотреть, что ей мешает, долго крутилась и, наверное, все же приметила Николая Евсеевича – лицо ее искривилось от ужаса и, как показалось Летягину, разочарования.
– Пожалуйста, дружок, наглядная агитация: маленькая неряшливость ведет за собой большую ошибку, – принялся рассуждать Трофим. – Твой Евсеич не довел ведь даму до полного оцепенения. Нельзя внушать донору, что тот беспросветно виноват. Должна быть оставлена доля надежды, что в него верят, что он сможет, если очень постарается...
– Галина теперь станет ненавидеть Николая Евсеевича?
– Что ты. По основному времени акт произошел слишком быстро. Просто при общении с ним будет возникать непонятное напряжение. Дама она нервная и этого топтуна к себе уже не подпустит.
Николай Евсеевич тем временем уже завершил танец и, сделав напоследок фуете, сел на свое место.
– Насосался, гад – видишь, какой мордоворот красный стал, – не без зависти отметил Трофим, – сейчас будет переваривать. Заодно и ментальным валорисом III обогатился: пара новых идей – от Галины. Плюс эмоцию позаимствовал от Лукреции, валорис II – любовь к сидению на стуле от звонка до звонка... Но, кажется, недолго длилось счастье дяди Коли...
Из смежной комнаты появился Петр Петрович, начальник отдела, и поманил к себе в кабинет Николая Евсеевича.
– Вот она, централизация. Не для себя старался, – злорадно прошептал Трофим, – смотри, какие рожи корчит.
И действительно, на лице Николая Евсеевича были мимические движения, не заметные ни для кого, кроме зрителей, то есть Трофима и Летягина. Лицо выражало и страх, и жадность, и мольбу, и «последнее прости».
Летягин хмыкнул, несмотря на то, что теперь ему было жалко Николая Евсеевича.
– Твоя афиша не лучше была перед тем, как он тебя сегодня приголубил, – напомнил Трофим.
– Как, Николай Евсеевич уже взял мою кровь? – искренне удивился Летягин.
– Уже. И так будет всегда, пока блеять не перестанешь и не начнешь рыкать в ночи. А теперь пошли к следующей двери и полюбуемся Петром Петровичем.
– И он тоже? – Летягин был просто растерян.
– И он, и он. От природы силен в нашем деле, но силен варварски. Дилетант одним словом.
Трофим приоткрыл дверь начальника отдела и вежливо пропустил Летягина поближе к щели.
Петр Петрович немало говорил о Летяговщине и феномен Летягина отнюдь не ставил в вину Николаю Евсеевичу, но постоянный рефрен: «Вам не стоило полагаться на собственные силы. Ведь и у вас они не безграничны» отражался на лице начальника сектора тенью беспомощности и покорности. Потом у Николая Евсеевича голова стала никнуть, а нос у Петра Петровича удлиняться и утончаться. Когда процесс увенчался созданием хоботка, на виске у младшего начальника расцвел и, тихо побулькивая, раскрылся красный тюльпан. Как большой шмель, немного даже жужжа, старший начальник опустил хоботок в чашечку и втянул столько крови, что стал шире в плечах и расстегнул, отдуваясь, пуговицы пиджака. Несколько капель, правда, упало на пол, но Петр Петрович тут же растер их подметкой.
