— Смотрите, идете на ярмарку, значит, хорошо гуляйте и веселитесь. Не балуйтесь — ведите себя серьезно, с достоинством. С возвращением не задерживайтесь, буду волноваться. Ну, ни пуха…
— К черту, к черту! — раздались в ответ мужские и женские голоса.
— Не ругайтесь! Девушкам не к лицу.
Надя Петрова, Крылов, Егоров и Николай Никитин, одетые в длинные юбки, повязали головы косынками, взяли кошелки и направились в село Волчье.
Староста отдыхал после сытного обеда и стакана солдатского шнапса. Приятную дремоту прервал стук в стекло. Он открыл глаза: на улице стояла миловидная девушка лет двадцати.
— Могу я видеть старосту?
— Сейчас открою. Входи.
Надя Петрова присела, поставила на лавку кошелку и вытащила из нее деньги:
— Нельзя ли через вас керосинцу да мыла купить?
— Погоди, занавески задерну, тогда потолкуем.
Подошел к окну — и не поверил своим глазам: на него глядела женщина… с пистолетом в руке. Бросился к другому — то же самое: вроде крестьянка, но правая рука на кобуре. Почуяв недоброе, заметался из угла в угол, забыв про гостью, бросился к двери мимо Нади, но в сени ввалились женщины и окружили старосту.
— Что вы, бабы, что вы! Никак ошалели? Да пустите, бросьте шутки! — он говорил трусливым голосом.
— Не шутки это, господин староста! — прозвучал твердый и неженский голос. Николай Никитин, руководитель операции, скомандовал: — Руки вверх! Выходи! Больше не сможешь предавать советских людей!
Разведчики хорошо справились с ролью девушек. Только Надюше Петровой играть роль не пришлось: она была сама собой — советской партизанкой-комсомолкой.
Каратели рыскали по деревням, искали партизан, жестоко расправлялись с теми, кто им помогал. Деревушку Севера, где находился отряд «Боевой», гитлеровцы окружили плотным кольцом. Бой был жарким. И хотя партизан насчитывалось во много раз меньше гитлеровцев, до вечера населенный пункт был в их руках. С наступлением темноты командование разрешило отойти в лес, в недавно оборудованный Павловским лагерь.
Когда расположились в нем и произвели проверку личного состава, выяснилось, что нет двоих. Васю Иванова последний раз видели отстреливавшимся от наседавших карателей, его напарника — заряжавшим автоматный диск. Больше никто о них ничего не знал.
Неизвестность всегда хуже самой горькой правды. Через несколько дней командование послало в Северу группу разведчиков во главе с Орестом Юхановым.
Первым, кто встретился Юханову, был хозяин дома, у которого не раз останавливались разведчики. Он обрадовался, увидев юношу:
— Орестушка, дорогой! Жив, значит! Очень рад, очень рад видеть.
— Здравствуйте, дядя Миша! И я рад видеть вас в полном здравии. Немцы давно ушли?
— А сразу после боя. Побуйствовали, пограбили и отбыли, будь они прокляты. А как над вашими-то измывались!
— Погоди, дядя Миша, погоди. Сам видел или наслышан от кого?
— Слыхал, знамо дело. Сам-то я во время боя раненых отвозил к оврагу, в санчасть. А это опосля Федотыч всей деревне сказывал о тех двоих.
— Пошли к нему!
Страшным был рассказ очевидца, пожилого северского крестьянина.
Только заняли фрицы деревню, в дом к Федотычу вбежал какой-то офицер, сел на лавку, обхватил голову руками. Потом приказал: «Подать скорее воды!»
Дал ему Федотыч кружку и спрашивает: «Что случилось, господин офицер?» По-русски говорил он плохо и поначалу показал на пальцах: мол, было много, стало мало. Солдат их. После, знать, спохватился и как гаркнет: «Пшоль вон, русски швыня!»
Ушел Федотыч за перегородку. Притих. Чего, думает, на глаза лезть! Еще пристрелит. Вскоре пришел солдат, что-то сказал и убежал. Появился еще один офицер. Они сели к столу в горнице, залопотали по-своему. Вдруг, видит в щелку, тащат двоих партизан — пораненных, покалеченных. Один еще мог немного стоять. Поздоровее был. Другой, как солдаты отпустили, повалился на пол. Начали допрос. Второй офицер — за переводчика.
«Кто такой? Имя, фамилия?»
«Не все ли равно?»
«Отвечай, бандит! Тебе велит офицер великой Германии».
«Не бандит я. Понял? Иванов моя фамилия — ясно? А Ивановых в России мильоны! Не чета вашей великой».
«Молчать! Ты стрелял в солдат фюрера. За это — смерть!»
«Не пугай! Ивановы за Родину умирать не боятся».
«Дурак, смерть — это вечно. Это земля. Черная вечная ночь. Зачем тебе, Иванов, ночь? Ты можешь жить и работать. Ты есть рабочий, большевик?»
«Не все ли равно?»
«Отвечай!»
«Беспартийный я. Но с большевиками заодно — против вас, фашистов, за Родину».
«Где жил до войны?»
Вася почему-то опустил голову, грустно вздохнул, будто вспоминал что-то.
«Говори!»
«В тюрьме жил. Вот где. Вор я, уголовник. Понятно?»
Переводчик быстро заговорил с обер-лейтенантом по-немецки. Тот с любопытством посмотрел на партизана и достал сигарету. Переводчик подал ее Иванову.
