— Но ведь у Южкареллеса не только больше половины министерского плана, но и восстановление всех леспромхозов...
— Вот пускай и руководит им первый заместитель министра.
Малышев обхватил плечи Ковалева своей сильной рукой и, глядя своими карими глазами в его серые глаза, растягивая слова, спросил:
— Ты серьезно это, Сергей?
— Вполне.
— А выдержишь?
Ковалев рассмеялся:
— В 1936 году на практике в Кондопожском мехлесопункте я у Тидена, а потом у Башмачникова на четырех должностях работал: мастером по погрузке, плановиком, статистиком и личным секретарем начальника мехлесопункта. Матрац, свернутый в трубочку, держал у себя за спиной. Разворачивал его тут же у стола часа на два в сутки. Ничего, выдержал. Хотелось в академию с большими деньгами вернуться, эти молодцы мне все четыре жалованья полностью выплачивали. Справлюсь, Александр Иванович, не бойся, и двух зарплат просить не буду.
— Позвоню Куприянову?
— Звони.
Куприянов полностью одобрил предложение и приказал завтра же перевести трест Южкареллес в нижний этаж министерства, выделив там кабинет Ковалеву как раз под его министерским кабинетом.
Положив трубку, Малышев долго сидел за столом в задумчивости. Потом медленно подошел к продолжавшему сидеть на диване Ковалеву и тихо заговорил:
— Счастливый ты человек, Сергей. Молодой, на десять лет моложе меня. И все дороги перед тобой открыты. Смотри, у Куприянова твое предложение даже йоты сомнения не вызвало, уверен, что ты справишься. Да-а, широкие дороги перед тобой открыты, далеко пойти можешь.
— Нет, Александр Иванович, мои дороги за пределы Карелии ни в какую сторону не пойдут. Из Карелии я никогда никуда не уеду.
В дальнейшем жизнь покажет, что Ковалев останется верен своему слову: звали его и в Архангельск, когда ликвидировали Карельский совнархоз, и в Москву, когда восстанавливали министерства. Не поехал.
— Что ж, и здесь работы хватит, — помолчав, продолжил разговор Малышев. — Сядешь в мое кресло, хозяйство вырастет, работать будет над чем.
— Что-то у тебя настроение испортилось, Александр Иванович, не я ли виноват со своим предложением?
— Нет, Сергей, не ты. Я ведь понимаю свое положение. Закончит страна залечивать послевоенные раны, и жизнь зашагает вперед семимильными шагами. А я куда со своими шестью классами? Кому я буду нужен?
Ковалев испугался тона, которым была сказана эта фраза. Тоска, глубокая тоска в ней была и — безысходность.
— Что ты, Александр Иванович, ты еще...
— Не надо, Сережа, не надо. Я человек взрослый. Ты же знаешь, что я работу свою люблю, работать умею. И не сами шесть классов меня тревожат...
— Так что ж ты тогда в хандру...
— Постой, не перебивай. Беспокоит меня то, что из-за этих шести классов живу я не полной жизнью, как полагается нормальному человеку, а только половиной. Понял?
Ковалев отрицательно помотал головой.
— Объясни, пожалуйста.
Малышев нахмурился, помолчал и, уперев взгляд в другой конец кабинета, заговорил:
— Давай я тебе на нашем лесниковском языке объясню. Вот идешь ты по сосновому бору в хороший солнечный день. И видишь красивую могучую сосну. И хоть крона у нее уже начинает округляться, стоит она как богатырь под зеленой шапкой. Подходишь ты к этому дару природы, любовно похлопываешь рукой, осматривая высокий ствол сверху донизу. И вдруг видишь, что с одного боку на нем серая полоса.
— Сухобочина, — невольно вставил Ковалев.
— Да, сухобочина. Может и не гнилая, а здоровая, но сухобочина. Значит, эта сосна живет не всем своим стволом, а только той частью, которая не охвачена сухобочиной. Так и я: живу только материальной стороной жизни, а духовная сторона у меня мертвая, как та самая сухобочина у сосны.
— Но, Александр Иванович, не ты один...
— Подожди, подожди, не перебивай. Я о себе говорю, а не о других. Ты в театрах комедии, драмы и трагедии смотрел?
— Смотрел.
— Оперы и оперетки слушал?
— Слушал.
— Балетом любовался?
— Любовался.
— Без книг жить не можешь?
— Не могу.
— А я этого ничего не смотрел и не слушал. Но не в этом главная беда. Бог с ним, не сумел раньше — сумел бы потом, будем и мы жить по-человечески. Беда заключается в том, Сергей, что не тянет меня ни в оперу, ни на балет, ни за книгу. Потребности не чувствую! Понимаешь ты это или нет?
Он тяжело замотал головой и схватился за нее руками.
— Вот куда привели меня мои шесть классов! Они не дали мне открыть дверь в духовную жизнь, в мир прекрасного, а без него человеческая жизнь — только полжизни.
***
Через несколько дней директор ленинградского Кировского завода, глядя на телеграмму с широкой красной полосой, велел секретарю вызвать парторга, главного инженера и заместителя директора по снабжению и сбыту,
— Вот слушайте, — обратился он к собравшимся, — я вам прочитаю телеграмму. «Высшая правительственная. О вручении уведомить. Ленинград. Кировский завод. Директору. Прошу срочно отгрузить Петрозаводск Минлеспрому Карелии сорок трелевочных тракторов. Прохоров».
Он опустил руку с телеграммой.
— Ну, что скажете?
— Можем отгрузить хоть завтра, — буднично ответил заместитель директора.