— По пятилетнему плану предусматривалось в сорок втором году — до семнадцати миллионов кубометров, — бодро доложил Малышев.
— Ну, семнадцать, двадцать... — вяло проговорил Воронов и, помолчав несколько секунд, решительным тоном продолжил: — Вот, сочините коротенький документ, обязывающий Минлеспром СССР, Совет Министров и ЦК КП(б) Карело-Финской ССР довести объем заготовок леса в Карелии до двадцати миллионов кубометров в год. Я вам гарантирую подпись хозяина под таким документом. А тогда перед вами распахнутся двери всех министерств, и Госплана, и самого Совета Министров Союза.
Представители Карелии ошалело смотрели на Воронова.
Через несколько дней вернулся из Москвы Малышев. Войдя широким шагом в кабинет Ковалева, он положил на стол небольшую, в пол-листа, мелованную бумагу.
— Ну-ка, Сергей, прочитай, что здесь написано! — весело заявил он, широко улыбаясь. — Что ты на это скажешь?
Это было короткое распоряжение за подписью Сталина об увеличении заготовок леса в Карелии до двадцати миллионов кубометров.
Суть распоряжения не сразу дошла до сознания Ковалева. Он читал бумагу, потом несколько секунд бездумно смотрел на нее, снова читал, потом ему почему-то захотелось на ощупь оценить качество бумаги. Наконец, сжав виски, он просительно посмотрел на Малышева.
— Александр Иванович, голубчик, присядь, дай мне хорошенько вчитаться. — И снова уткнулся в несколько строчек распоряжения.
До сих пор Ковалеву приходилось иметь дело с десятками, сотнями тысяч кубометров; он стал заместителем наркома, когда Наркомат давал около миллиона кубов в год. А сейчас лежит перед ним этот документ...
Грандиозность предстоящего дела в несколько минут полонила беспокойную душу Ковалева-лесоруба.
Он круто поднялся с кресла, сделал несколько шагов по кабинету и, обняв Малышева за плечи, заговорил с воодушевлением:
— Эх, Александр Иванович, какие мы с тобой дела развернем! Вся Карелия наша преобразится. Построим десятки, а может, и сотни новых поселков, да не каких-нибудь, а со школами, больницами, клубами, с магазинами... Да что говорить! Будет в республике свое электричество, кино... — он снова забегал по кабинету. — Население увеличится, раздвинутся наши города... Дорог сколько понастроим! И Западно-Карельскую железную, без нее нам не обойтись. Будет дорога — оживится вся западная часть.
— Успокойся, сядь, — прервал Малышев. — Ты мне вот что скажи: сегодня с утра в Госплане республики было совещание. Работники и Госплана и Совета Министров считают, что в Карелии больше четырнадцати с половиной миллионов кубометров рубить нельзя, что, вырубая по двадцать, мы подорвем сырьевую базу и Карелия останется без леса. Это как?
Ковалев задумался. Он знал, что расчетная лесосека в республике немногим превышает четырнадцать миллионов кубов. Но знали об этом и в Москве. Тем не менее товарищ Сталин подписал распоряжение о доведении объема заготовок до двадцати миллионов. Значит, этого требуют интересы государства.
— Здесь же не сказано, Александр Иванович, что мы должны все время рубить по двадцать миллионов в год?
Не сказано. Стране нужен лес сейчас, нужен до зарезу. Страна залечивает раны, нанесенные войной. Вот и решило правительство пойти на временный переруб наших лесов. Подорвем ли базу? Если рубить по двадцать миллионов все время — лес вырубим лет за пятьдесят; если же достигнем двадцати миллионов через несколько лет, а потом, продержавшись недолго на этом уровне, снизим рубки до расчетной лесосеки — дело обернется совсем иначе, лесу хватит надолго.
Оба знали, что почти ничего не делается по лесовосстановлению, расчистке и мелиорации лесов. Производительность лесов в Финляндии была почти в два раза выше нашей.
— Представь себе, — сказал Ковалев, — что мы обеспечим производительность карельских лесов на уровне Финляндии. Тогда мы могли бы спокойно рубить по двадцать миллионов кубов в год. Без оглядки.
— Так какого же черта наши лесохозяйственники... — вспыхнул Малышев.
— Ничего не делают, хочешь сказать? Вот сейчас, Александр Иванович, я считаю, надо их заставить разработать коренные меры по лесовосстановлению и включить предложения в проект постановления Совета Министров СССР, который нам, очевидно, надо готовить во исполнение распоряжения товарища Сталина.
— Обязательно, — согласился Малышев. Потом он ухватился за подбородок и замолчал. Ковалев, отлично знавший своего министра, понял, что Малышева еще что-то тревожит. Мешать ему думать в таких случаях нельзя...
В плохо освещенном коридоре министерства Ковалева кто-то схватил за руку.
— Гражданин начальник, жалоба...
Ковалев бегло взглянул на человека. Тот был весь в лохмотьях. Лицо плохо просматривалось в сумерках.
— А ну, пошли со мной!
Войдя в светлый кабинет и на ходу указав на стул возле двери, Ковалев быстро прошел к себе за стол, посмотрел на посетителя, успевшего уже сесть, и... рассмеялся. Перед ним была копия Мустафы из фильма «Путевка в жизнь». Точная копия, только пришедший был старше. Опухшее лицо и довольно толстая шея черны от грязи.