Умнов с Преображенским легли друг против друга. Ковалев начал водить тупым концом карандаша вдоль рек и дорог, где жирными красками были обозначены узкие полоски леса.
— Без этих полос и водный режим в реках рушится, и дороги зимой все занесло бы, — сказал как бы сам себе Умнов.
— Да-а, — задумчиво протянул Ковалев, — плохо было бы без этих полос. Да мы и с ними сильно рыбе навредили, горизонты воды плотинами постоянно меняем, а дно рек бревнами замостили. — Вдруг его глаза весело заблестели, он словно обрадовался, вспомнив что-то. — Ну-ка, Юрий Николаевич, ну-ка, расскажите ему, как нас с вами старик в Шале отбрил.
Умнов начал рассказывать Преображенскому:
— Зашли мы в Шале в один дом чаю попить. В доме старик, высокий, седой, борода чуть не до пупа. Попросили самовар поставить, закуска-то у нас с собой. Старик самовар поставил. Тут Сергея Ивановича и дернуло вопрос задать: «Дедушка, а лосося мужики из вашей деревни много ловят?» — «Прежде ловили, — нехотя так отвечает, — а теперь какая ловля? Теперь и к празднику красной рыбы не видим». — «А почему, дедушка? — спрашивает Сергей Иванович. — Вот и по Онежскому озеру раньше, говорят, сто тонн в год вылавливали, а теперь редкость. Не ловится?» — «Где ж ему ловиться, когда его нет! Был лосось и в Онеге, и у нас в Водле был, да загубили его. Люди с черствой душой и пустой головой. Они и загубили. Им государство лес велело рубить. Ну и руби на здоровье. Дерево созрело, не растет больше ни в длину, ни в толщину — руби его для дела, не давай ему на корню портиться. А они как? Зашли в лес с топором и давай махать во все стороны без разбору. И все срубленное — в реку...» — Старик вздохнул, глубоко так, повернулся на лавке лицом к реке и, глядя на нее через окно, говорит: «Гнали по ней, матушке, и раньше сплава. Но разве так? Сплавляли немного и только в то время, когда никакой рыбе сплав помехой не был. Ранней весной гнали по большой воде. А теперь плотину построили, сплав гонят от ледохода до ледостава, все дно реки бревнами усыпали, и не поднимают ведь. Рыбе нереститься нет никакой возможности...»
Ковалев помнил каждое слово. Помнил, как растревожил старого человека тот разговор. Умнов продолжал:
«Раньше здесь, — говорит старик дальше, — что делалось, когда лосось на нерест шел? Неделю во всех деревнях вдоль Водлы полная тишина соблюдалась. Бабы в реке белье не полоскали. Да что говорить... — старик тут руку, словно указующий перст, вверх поднимает. — В церквах колокола не звонили. Вот как дело велось! И все чтобы, значит, его, лосося, не тревожить. Так-то вот... Простите, а вы кто будете, я и спросить забыл». Мы переглянулись, и я ответил, что мы по сплавным делам, «Начальники?» — зыркнув на нас глазами, спросил дед. «Небольшие, дедушка, мы только так, посмотреть здесь кое-что...» Но все было уже напрасно. Дед схватил ведро и в сердцах залил угли в самоваре. «Нет для вас у меня самовара, — решительно говорит, — вы реку загадили, из нее вам и пить!»
— Вот вам и полоски вдоль рек, — задумчиво произнес Ковалев.
— А вы, Сергей Иванович, — спросил Умнов, — к чему это разговор о полосках начали? Чего вы вдоль них карандашом водите?
Ковалев, словно не слыша вопроса, обратился к Преображенскому:
— Александр Михайлович, на сколько, ты считаешь, вырастет производительность, если лес возить не так, как мы возим, а без трелевки, прямо с полукилометрового расстояния к реке или к дороге?
— Она удвоится, — не задумываясь ответил начальник производственного отдела.
Умнов посмотрел сначала на Преображенского, потом вопросительно уставился на Ковалева. Ему показалось, он начинает понимать его мысль, и от этого начальнику сплава стало не по себе.
— Сергей Иванович, неужели вы...
— В этих полосках, включая пограничную, больше тридцати миллионов кубометров леса. Я буду просить только два.
Все трое быстро поднялись с пола. Карта им больше была не нужна.
— Это неправильно! — резко проговорил Умнов. — Я говорю это не как начальник сплава, а как человек, как гражданин.
— Да-a, за такое дело добром нас не помянут, — растягивая слова, поддержал Преображенский.
Ковалев сел в кресло и с горечью посмотрел на сослуживцев. В его глазах было столько безысходной тоски, что собеседникам стало по-человечески жаль его.