— А ты учи. Наделаешь еще раз столько убытков — в тюрьму посадят. Продумай хорошенько, собери директоров леспромхозов специально для разговора о деньгах. Годовые отчеты по всем леспромхозам заслушали?
Прокконен вел разговор настолько добродушным тоном, что упоминание о перспективе быть посаженным в тюрьму Ковалев попросту пропустил мимо ушей.
— По всем, Павел Степанович, — ответил он, — да разве в этом дело?
— В чем же?
— Директора у главбухов учиться стесняются, а больше учиться негде. Не курсы же мне открывать! Кто хозяйством руководить будет, пока они учатся?
— И многие денег не знают?
— Большинство. А делают вид, что знают. Чтобы настоящего директора вырастить, Павел Степанович, надо большие рубли положить...
— Еще какие вопросы для Москвы?
— Наряды на вербовку рабочих надо просить тысяч на двенадцать...
— Подожди, ты же получил на восемнадцать тысяч человек из Белоруссии?
— Правильно. Из них я привезу тысяч пятнадцать. В том числе тысячи три с вокзалов да пару тысяч летунов...
— Какие еще летуны?
— Появилась такая категория людей, живут только за счет вербовки. Завербуется где-нибудь в Молодечно для Вирандозера, едет целую неделю за казенный счет. Приезжает — и к заместителю директора по кадрам. Без предисловий снимает штаны. А там грыжа чуть не до колена, к физической работе не пригоден. Плати обратный проезд. Так и вербуется с места на место.
— А медицинские справки?
— Вербовщики деньги получают с головы. Поэтому ничему удивляться не надо.
— Все равно много просишь. Не дадут.
— Может, и дадут. Там тоже понимают, что настоящих я получу не больше пяти тысяч человек.
— Ладно, запишем рабочих. Еще чего?
— Насчет ускорения строительства Западно-Карельской железной дороги. Противно смотреть, как чешутся. Только-только до Гимол дошли. Надо же новые предприятия создавать, как же мы двадцать миллионов давать будем? По южной Карелии уже давно расчетную лесосеку перерубаем...
Прокконен задумался. По тому, как собирались хмурые складки на его лице, как глаза затягивались дымкой раздумья, можно было догадаться: его беспокоит какая-то серьезная невысказанная мысль. Молчание продолжалось довольно долго. Наконец он перевел взгляд на Ковалева и негромко спросил:
— Сергей Иванович, откровенно выложи всю правду, как на исповеди: можно у нас в Карелии по двадцать миллионов заготовлять? Иль нельзя? Подорвут эти миллионы сырьевую базу республики? Хватит ли нашего леса на веки вечные, или уже дети наши будут ругать нас за то, что мы жили только сегодняшним днем и не думали о будущем?
Для Ковалева вопрос был не нов. Но никто не ставил его так прямо. Он низко опустил голову и начал придвигать кресло ближе к столу.
— Мне было бы легче отвечать, Павел Степанович, если б вы этот же вопрос поставили несколько иначе.
— Как?
— Считаю ли я оправданным некоторый подрыв лесосырьевой базы республики в условиях крайней необходимости для страны, донельзя разоренной войной?
— Значит, если мы будем рубить по двадцать миллионов в год, сырьевая база будет подрываться?
— Будет. Лес пострадает, если заготовлять больше четырнадцати с половиной миллионов.
— А мне рассказывали, что ты... чуть не задохнулся от радости, когда прочитал распоряжение о двадцати миллионах.
— Это насмешники, Павел Степанович. Не задохнулся. Но я обрадовался, это точно. Дело ведь в чем? Чтобы рубить двадцать миллионов, надо вовлечь в эксплуатацию все леса республики. У нас западные и северо-западные леса почти нетронуты — отстает строительство Западно-Карельской дороги. Второе: нас обязали давать по двадцать миллионов в год, но нигде не сказано, что все двадцать — за счет рубок главного пользования. Не меньше двух миллионов мы могли бы брать за счет прочих рубок. Третье: нужно развернуть серьезную, настоящую работу по восстановлению лесов, по их мелиорации, по увеличению продуктивности древостоев. Без этого мы, беря по двадцать миллионов, нанесем непоправимый ущерб нашим лесным запасам, мы их исчерпаем в три-четыре десятилетия. Пока что на восстановление нам не дают ни денег, ни техники. И последнее: я считаю, что Карелия в это трудное время должна давать по двадцать миллионов кубометров, но не долго, максимум два-три года.
Прокконен, внимательно выслушав, провел рукой по лицу, широко улыбнулся:
— Ты говорил хорошо, но очень наивно. В жизни получится совсем не так. Миллионы в план тебе будут записывать, а что нужно под их обеспечение... фьюить, — и он провел здоровой рукой по несуществующей бороде, — там начнется разговор другой. Протрешь не одни штаны в приемных министров. Ладно, что еще просить в Москве?
— Надо, Павел Степанович, на строительство новых поселков дополнительно миллионов пятнадцать денег просить.
— Освоишь?
— С одним трестом не освою. Нужен второй строительный трест. Попросите у Орлова.
— Еще что?
— Давайте снова поставим вопрос о самозаготовителях. Надоели они хуже горькой редьки, в ногах путаются, кадры переманивают.
— Сколько их еще осталось?
— Больше тридцати. Около трех миллионов заготовляют.