— Увидят, — продолжая есть, уверенно возразил хозяин и, обращаясь к Ремневу, пояснил: — Ободок у них позолоченный, на солнце золото далеко видно.
Степана бросило в жар.
— А какой фирмы часы? — спросил он.
— Неизвестно. Вместо названия фирмы у них золотой крестик на циферблате нарисован.
Степан засунул руку в карман, развернул тряпочку и вынул часы.
— Не эти?
Кондратьев взял часы, посмотрел на них с улыбкой, откладывая в сторону, тем же спокойным тоном проговорил:
— Ну, вот и нашлись. И суток не прошло. Твоей критике, Елена Федоровна, — шабаш!
Ремнев подумал: «Взял, словно я ему полено дров с улицы принес... Ничего пока в этой Карелии не понятно. И леспромхозе не спросили, за что сидел, здесь встречают будто гостя... Почему начальник с женой были уверены, что часы им обязательно принесут? Что, у этих карел порядки такие?»
— Вот спасибо вам, Степан Васильевич, вот спасибо, — зачастила Елена Федоровна, — спасли отцовский подарок от порчи! Вот хорошего гостя к нам сегодня бог послал!
После обеда хозяин закурил, предложил Ремневу.
— Нет, Иван Федорович, спасибо, не курю, не научился.
— Неужто в лагере без курева можно? — удивился Кондратьев.
— В лагере и без него тошно, а с ним еще хуже. Доставай, спорь, дерись...
— А за что сидел? — так же просто, как про курево, спросил Кондратьев.
Этого вопроса Ремнев ждал уже три недели. Он знал, что его обязательно зададут, без этого не обойтись. После любого лишения свободы на тебя начинают смотреть косо, а у него за плечами десять лет лагерей! Что сейчас должен сказать ему человек, к которому он просится на работу? И Ремнев решил высказать Кондратьеву все, что было у него на душе.
Полчаса длился рассказ Степана Ремнева. Он никогда раньше так много не говорил, потому что по натуре своей был молчуном, любил лучше послушать других, и ни перед кем никогда так не раскрывал своей души.
Кондратьев слушал его не перебивая, согнувшись и уперев руки в колени. После окончания Степановой исповеди медленно выпрямился, глубоко посмотрел в глаза собеседника и тихо проговорил:
— Да-а, тяжелая штука — эта жизнь, ох, какая тяжелая! Приятная, потерять ее никто не хочет, а тяжелая. Я рассказам о легкой жизни никогда не верил, а про «красивую жизнь», что ты рассказал, вообще впервые от тебя услышал. Теперь тебе надо бы вторую половину жизни прожить хоть нелегко, но по-человечески. Так я понимаю?
— Так, — прошептал Ремнев.
— Тогда, Степан Васильевич, — ласково продолжил начальник, — подними голову выше и гляди веселее. Поставим тебя сразу начальником над бригадой, значит — бригадиром. Лес валить и шестью человеками командовать. Будешь хорошо работать — все потихоньку на свое место встанет, заживешь, как все. А если огрехи в работе допустишь — все твои подчиненные без заработка из-за тебя могут остаться. А у них дети. Это помни каждый день. С людьми будь аккуратен, требуй строго, но справедливо. Нет, я думаю, на свете ничего хуже несправедливого наказания человека. И в то же время должен ты быть ласковым и внимательным. Тогда тебя будут слушаться и уважать. А куда я тебя помещу? — вдруг задал он вопрос, но не Ремневу, а своей жене, словно та была комендантом поселка. — У нас, видишь, общежитие маленькое, всего восемь человек там, и свободных мест нет.
— К Изотовым, — подсказала жена, — третьим человеком к Изотовым.
— Верно говоришь — к Изотовым. Пойдем мы к ним вечером, когда Алексей с работы вернется, а сейчас, Федоровна, постели постель Степану Васильевичу, пусть пару часиков отдохнет.
Вечером Кондратьев с Ремневым пришли к Изотовым. Квартира их оказалась копией квартиры начальника лесопункта. Хозяева сидели за столом, ужинали.
— Хлеб да соль, — проговорил Кондратьев и тут же начал снимать с себя полушубок и шапку. — Раздевайся, Степан Васильевич, — обратился он к Ремневу, — здесь тебе приземляться надолго.
Хозяйка выскочила из-за стола, желая, видно, помочь вошедшим повесить одежду.
— Проходите, проходите, Иван Федорович; снимайте фуфайку, молодой человек, вешайте на гвоздик, — затараторила она.
— Вот знакомьтесь, — начал Кондратьев, проходя к столу, — хозяйку зовут Верой Ивановной, хозяина — Алексеем Изотовым. Детей нет, живут вдвоем. А это, — указал он на Ремнева, — Степан Васильевич Ремнев, ваш постоялец, у нас работать будет.
— А ты, Иван Федорович, только порог перешагнул с новым человеком, мы сразу угадали, что жильца к нам привел, — живо проговорила хозяйка, симпатичная шатенка лет тридцати, с овальным лицом, правильным небольшим носом и веселыми глазами. Муж ее, широкоплечий невысокий человек с открытым круглым лицом, серыми насмешливыми глазами, белесоватый, улыбчивый, посмотрел на вошедших и продолжал ужинать.
— Об этом догадаться можно было, когда квартиру получали, — ответил Кондратьев. — На двоих таких квартир не дают. Обманула ты меня тогда насчет беременности, или на самом деле нечаянно получилось?
— Нечаянно, Иван Федорович, нечаянно, вот те крест. Алексей говорил тогда, чтобы работу немедленно бросала, не послушалась, дура. Впервой ведь у нас, Иван Федорович, вот и не уберегла по неопытности.