У хозяина квартиры плясали в глазах искорки. Он улыбнулся и, положив ложку на стол, обратился к Ремневу.
— Видал, Степан Васильевич, наши порядки? Я — вкалывающий до одури в этой богом проклятой делянке стахановец, первостатейный человек и всеми уважаемая личность, я — просто Алексей. Она же, нигде не работающий элемент, сидит целыми днями у окна и зевает во всю ширину рта, она — Вера Ивановна! Есть справедливость в этой семье или нет, как ты думаешь?
— Разболтался, балабон, — сразу же отреагировала хозяйка, — человека свежего напугает. Вы, Степан Васильевич, не обращайте внимания на эти его выкрутасы, он человек хороший, но жить не может не балабоня. Я не работаю... — передразнила она мужа, — да если бы я пошла на работу, ты прибежал бы следом и унес бы меня домой на руках. Садитесь, Степан Васильевич, кушать.
— Не хочет, — за Ремнева ответил Кондратьев, — мы только что из-за стола. Кровать-то ему куда поставите?
— Да здесь и поставим, в этой комнате, — ответила хозяйка, — пусть она будет у нас немного столовой и немного спальней. Не возражаете, Степан Васильевич?
Ремнев не ответил ничего, он чувствовал себя белой вороной, случайно залетевшей в стаю обычных.
— Ну, о себе Степан Васильевич вам сам расскажет, — проговорил, вставая, Кондратьев, — а мне пора в контору, люди ждут. — И попрощавшись со всеми, вышел.
Для Ремнева опять наступили тяжелые минуты. Рассказывать начальнику — это одно, а рассказывать людям, которые завтра же могут передать твой рассказ в приукрашенном виде всему коллективу, — это совсем другое. «Но рассказывать надо всю правду, иначе нельзя», — решил Ремнев и с чувством, точно бросался головой в прорубь, начал свой рассказ.
Окончив, он прямо посмотрел в глаза хозяину и хозяйке. «Что, как они?» На лице Веры Ивановны отразился откровенный испуг. Она и не пыталась скрыть его. Широко раскрытыми глазами смотрела в лицо рассказчика, боясь пошевелиться. Когда тот кончил, она, сцепив пальцы, тихо проговорила:
— Господи, ужас-то какой!
Алексей сидел согнувшись. После восклицания жены поднял голову, негромко сказал:
— Нам до всего этого касательства не должно быть никакого. Все это было в прошлом. А за прошлое Степан Васильевич сам отчитался. И на этом все. Ты, Вера, бабам своим лишнего не болтай, им лишнее знать даже вредно. Был, мол, в лагере, а за что и сколько сидел — не знаю, я с ним не сидела. Поняла? Ну и ладно. Главное, Степан, — повернулся он в сторону Ремнева, — как ты себя на работе покажешь. Отсюда — все! Где ты работать договорился?
— На валке.
— Вот, вот, самое для тебя место, для такого битюга, — заулыбался Алексей, — там можно себя показать. А насчет этого как ты? — он щелкнул себя по горлу и залился веселым заразительным смехом.
— Да провались ты с этим своим, — закричала Вера Ивановна, — житья нет от этой проклятой водки.
— Вот, видал? — продолжая улыбаться во весь рот, показал Алексей пальцем на жену. — Потребляю пол-литра на два дня, а крику сколько. Ставь давай «половинку»!
— Сегодняшнее выпил.
— Приезд надо отметить, — уже серьезно проговорил Алексей, — ставь.
Степан уже засыпал, когда в соседней комнате послышался шепот:
— А не зарежет он нас, а, Леша?
— Зарежет.
— Я тебе серьезно говорю, ведь зарезал же человека, десять лет отсидел...
— Серьезно — зарежет, перед сном нож точил, я видел.
— Никогда с тобой серьезно нельзя поговорить, шут какой-то гороховый, а не человек.
В бригаде Степана было семь человек: вальщик с помощником, откопщик снега и четыре сучкоруба. Разделение труда строгое, взаимопомощи никакой. Таких бригад работало четыре от одной передвижной электростанции. Механиком электростанции был некто Цыпленкин — человек непутевый, пьяница. Кроме него во всех четырех бригадах не было ни одного человека, знакомого с двигателем внутреннего сгорания и станцией в целом.
В первый же день работы, сразу после обеда, при валке толстой сосны пила остановилась. Ремнев разогнулся и вопросительно посмотрел на помощника. Тот скучно проговорил:
— Опять наш Цыпленкин забарахлил, опять будем сидеть часа полтора, если не больше.
— Часто случается?
— Почти каждый день.
— Что ж механика не гонят, или станция совсем плохая?
— Станцию недавно из капитального ремонта привезли. Механик плохой, трезвым почти не бывает.
— Ну-ка я к нему схожу, — проговорил Ремнев и пошел к станции, стоявшей от них метров за триста. Сучкорубы и помощник вальщика уселись на сваленной елке.
— А знаете, кто бригадир-то у нас? — приглушенно, с ноткой таинственности, спросила одна из сучкорубов, обращаясь ко всем сразу.
— Кто?
— Из заключенных.
— Откуда узнала? — с интересом встрепенулась вторая.
— Чего узнавать, это его обличье показывает, — спокойно проговорил помощник вальщика, — а работать, видно, умеет, пилу в руках держит не впервой.
— Ой, товарищи, — с тревогой заговорила третья, — как же мы с заключенным...
— Сама ты заключенная, — прервал ее помощник вальщика, — человек в чем-то проштрафился, отсидел положенное и опять пришел на работу. Чего, не понимаю, раскудахтались?
— А страшный-то какой, глаза и те рыжие...