Возле границы все выглядит одинаковым: тот же лес, та же дорога, те же пограничники; даже птицы чирикают одинаково что на той, что на нашей стороне. Но когда стоишь между шлагбаумами в центре просеки, кажется тебе почему-то, что тянет с той стороны какой-то холодной струей. И это чувство не покидало Ковалева никогда, при любой погоде, в любой точке границы. А бывал он во многих местах.
Вообще Ковалев оказался человеком не «заграничным». Уклонялся от поездок за пределы Родины как только мог. Если ехал — значит, невозможно было отказаться.
Однажды явился к первому секретарю ЦК компартии республики Лубенникову и попросил:
— Леонид Игнатьевич, подпишите вот эту телеграмму в Москву. Я болен и выехать во Францию не могу. Вашей подписи поверят.
— Как не можешь?! Три недели во Франции, Париж... Ты что?
— Можно не ехать? — глухо спросил Ковалев. — У меня со сплавом неважно.
Долго смотрел Лубенников на Ковалева, потом вздохнул, молча подписал телеграмму и, возвращая ее, тихо, с большой теплотой проговорил:
— Деревяшка ты у нас... непутевый...
Нет, неуютно чувствовал себя Ковалев за границей.
Когда-то мать, работавшая акушеркой на две волости, уезжая на десять дней, оставила семилетнего Сережу в семье деревенского священника. Семья была культурная, гостеприимная. Поп, попадья и двое сыновей ухаживали за Сережей, как за дорогим гостем. А он, сдержанный и спокойный днем, ночью затыкал рот углом подушки, чтобы никто не слышал его горьких всхлипываний. Вернувшейся из командировки матери заявил, что он будет во время ее отлучек жить в своем доме один, пусть только кто-нибудь приходит доить корову. Остальные дела он сделает сам.
Попадья видела, конечно, по утрам мокрые от слез подушки и потом рассказала об этом матери. Мать молча улыбалась, но объяснений попадьи не слушала — знала, что ее младший очень плохо чувствует себя в чужой среде.
Взрослым, рассматривая лондонские, виндзорские, эдинбургские достопримечательности, Ковалев снова чувствовал себя, как в детстве у попа в гостях.
Сидя в «королевском» зале знаменитого отеля «Савой», где можно встретить самых именитых людей Англии, и глядя на танцующих девушек, причудливо украшенных разноцветными перьями, он поймал себя на том, что шепчет потихоньку: «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том...» А перед глазами — просто случайная мишура, это скоро пройдет, надо немного потерпеть.
И ночью в номере думалось: «Хорошо живут, богато. Все действительно красиво, сделано на века. Но какое-то все чужое, холодное...»
Ковалев ворочается, нервничает. Включает настольную лампу на тумбочке и закуривает папиросу. «Чужое, чужое... Черт возьми, чего я мучаюсь?! Именно чужое, не родное, не русское. Поэтому и на душе муторно, поэтому и холодом от всего тянет. Не по мне!»
Много не передумаешь, пока идешь двести метров до шлагбаума. За финским шлагбаумом их уже ждут пограничники и представители крупнейшей в Финляндии лесодобывающей и лесоперерабатывающей фирмы «Энсо-Гутцайт». Парочка любезностей через шлагбаумы — и стороны сходятся посреди просеки. Приятные улыбки, рукопожатия, шутки. Затем все отправляются на нашу сторону.
Представляют финнов: погранкомиссар, выхоленный, хорошо сложенный аристократ средних лет; его заместитель; переводчик, длинный и гибкий, отлично владеющий русским языком. Фирму представляют: начальник лесного отдела Ройто (все время курит сигару, перекладывая ее из одного конца рта в другой), его заместитель Колихмайнен; переводчик фирмы Саяма — невысокий старый человек (через год уходит на пенсию), кисло смотрящий на все и всех, в том числе и на своих хозяев. Однажды, когда после официальной части стали пить водку, Ковалев шепнул ему на ухо:
«Странное дело. «Саяма» звучит по-японски, а вы человек явно русский. Прибавьте одну букву, получится «Саямаа». Станете финном».
Переводчик внимательно посмотрел на Ковалева и достаточно громко ответил: «Ну их всех к чертям собачьим, через год ухожу на пенсию, перестану батрачить. А насчет недостающей буквы — разрешите представиться снова. — Он встал со стула, протянул руку и теперь уже совсем громко отрекомендовался: — Петр Петрович Саямов, бывший помещик из-под Воронежа».
«Зачем же так громко, могут быть неприятности».
«Никаких. Говорю вам: через год ухожу на пенсию. А меня им вовсе трогать нельзя, слишком много знаю о делах фирмы».
За столом, покрытым зеленым сукном, — Ройто и Ковалев. Остальные расселись вдоль стен. Обменялись любезностями, сказали несколько фраз о погоде, и беседа между Ковалевым и Ройто началась.
Ройто сразу же облокотился о стол обеими руками, положил голову на довольно увесистые кулаки, перегнал сигару в другой угол рта и, слегка сощурившись, впился в Ковалева светло-голубыми глазами из-под белесых бровей. Ковалев спокойно сидел, сложив руки на груди.
— Фирма хотела бы знать, — заговорил Ройто, — сколько леса она получит от вас в эту навигацию?
— По договору, — спокойно ответил Ковалев через переводчика.
— Да, да, — согласно закивал Ройто, — по договору мы знаем. Нас интересует, сколько мы получим фактически?