Накрыли стол. Молодой матрос быстро растянул белую накрахмаленную скатерть и поставил три прибора. Повар с озабоченным лицом принес закуску: свежие огурцы, салат (Гутцайт победно посмотрел на Ковалева и Животовского — стоял еще июнь), потом большую кастрюлю ухи и вареную рыбу на доске.
Гутцайт пропел пальцем по несуществующим усам и, обращаясь к повару, многозначительно развел большой палец и мизинец: «Давай...»
Тот виновато обвел взглядом присутствующих и тихо ответил:
— Мне, Леонид Ефимович, ничего не дали...
Если бы над катером в эту чудесную июньскую погоду, на безоблачном небе, при полном штиле разразился гром и засверкала молния, эффект был бы много слабее. Гутцайт мгновенно посерел. Его большие глаза за выпуклыми стеклами очков, казалось, увеличились вдвое. Опершись большой рукой о спинку стула и немного привстав, он угрожающе процедил в сторону повара:
— Чего тебе не дали?!
— А про что вы говорите, Леонид Ефимович...
— Капитана ко мне! — не своим голосом заорал Гутцайт и бросился в пароходную рубку. В дверях он встретился с капитаном. — Где коньяк?
— Понятия не имею, Леонид Ефимович. Кок принимал все от начальника орса.
Словно ужаленный, шарахнулся Гутцайт обратно к повару, стоявшему возле стола.
— Что ты брал в орсе?
— Ничего не брал, Леонид Ефимович. Начальник орса сам приходил на судно и принес мне в камбуз рыбу и все, что я подал на стол.
Не меньше минуты простоял столбом директор. Потом он тяжело рухнул на стул: «Пошли вы все...»
Гутцайт ел так, будто его двое суток не кормили. Ел молча, зло, ни на кого не оглядываясь.
Ковалев с Животовским переглядывались, стараясь не рассмеяться вслух. Ковалев не выдержал, подлил масла в огонь:
— И закуска хороша, и уха замечательно сварена. Жаль, под такое дело...
— Я же сказал, — подхватил Животовский, — не хвастай, пока на стол не поставишь!
Гутцайт положил ложку на стол и уставился на Ковалева. Потом, словно передумав, снова схватил ее и стал есть с еще большим усердием. Буркнул: «Вам, Сергей Иванович, надо сердце беречь».
Ковалев, видя тяжелые переживания директора, решил его утешить:
— Ладно, Леонид Ефимович, брось переживать. Всякое бывает. Слава богу, не на производстве огрех.
— Эх, Сергей Иванович, — снова положив ложку и перегнувшись в сторону Ковалева, ответил Гутцайт, — если б на производстве! Максимум через квартал загладил бы, отработал. А вот такую промашку не загладишь. Людям расскажете. Проходу мне не будет среди нашего брата. — И, немного помолчав, просительно продолжил: — А, может, не будете рассказывать? Ей-богу, заглажу.
— Не обещаю, — улыбаясь, ответил Ковалев.
Когда решали, оставаться на палубе или пойти в кубрик соснуть часок после обеда, из кубрика явился невысокий седой старичок и обратился к начальству:
— Эта корзинка с коньяком и кульками какими-то не для вас, случайно, назначена? Наши-то обычно водку пьют, а здесь звездочки...
— Где ты взял? — закричал Гутцайт, выхватывая корзину из рук старика.
— В кубрике в углу положена, — спокойно отвечал старичок. И пояснил: — Я у них тут вроде за няньку, убираю за всеми. Молодежь неаккуратная, а капитан чистоту любит. Дело это женское, а пожилые бабы не идут. Молодую не возьмешь — баловство может случиться. Вот я и притулился. Сейчас в кубрике проходил, вижу — корзинка. Сразу смекнул...
На Гутцайта было жалко смотреть. Обмякший, с повисшими руками и опущенной головой, он не сидел, а полулежал на стуле. В ответ на вопросительный взгляд Ковалева он вяло, тихим голосом выдавил из себя:
— Формально относятся к делу... Противно работать...
Во второй половине дня приехали на нижний склад и рейд Лобского лесопункта. Их встретили парторг леспромхоза и начальник лесопункта. Закончив осмотр производства, Ковалев спросил начальника лесопункта:
— А рейдовыми работами у тебя кто командует, почему его нет с нами?
— Аладьин у меня здесь такой... — засмущался начальник, — давно на сплаве работает, да какой-то он...
— Какой?
— Дело знает, а поведение... не от мира сего, не разберешься с ним. Да вот и конторка, Сергей Иванович, сейчас узнаем, куда Аладьин подевался.
В конторке старичок бухгалтер объяснил, что сегодня банный день для мужчин и начальник рейда, наверное, уже отдыхает дома.
— Пойдете к нему? Он тут рядом живет, — обратился к Ковалеву начальник.
— Давайте сходим, посмотрим, что за сплавщик «не от мира сего», — отвечал Ковалев.
Пройдя тамбур небольшой халупы, увидели в квартире такую картину: посреди комнаты, которая была и кухней и столовой, стоял стол. На нем — самовар. За столом, напротив хозяйки — женщины лет сорока, — боком к входной двери, сидел совершенно голый мужчина в синей шляпе на голове и старательно дул в блюдце с чаем. Он был еще розовый, не остыл после бани. Увидев вошедших, мужчина неторопливо повернулся к ним, поставил блюдечко на стол, встал, вытянулся словно по команде «смирно!» и уперся тупым взглядом в левый верхний угол комнаты. Был он высок, широкоплеч. Вошедшие ошалело молчали, глядя на голого верзилу с нелепой шляпой на голове. И это продолжалось с минуту. Наконец начальник лесопункта смущенно проговорил: