В Центральном поселке была пекарня, баня, магазин, столовая (она же клуб), небольшая амбулатория с комнаткой для врача и три барака. В одном из них размещались конторы леспромхоза и ОРСа, во втором жили ИТР и служащие («Дом правительства») и в третьем, самом большом, — рабочие. Для лошадей — небольшая конюшня из досок.
Вечером, подписав акт о принятии леспромхоза («В этих условиях — пустая формальность», — подумал Ковалев), новый директор собрал у себя в кабинете его руководителей.
Кабинет представлял из себя небольшую, отгороженную досками от остального барака комнату, в которой стоял стол, сколоченный из досок, и один табурет.
«Не очень богато, но ничего, для начала сойдет, — с улыбкой рассматривая «убранство» кабинета, подумал Ковалев. — Вполне военный кабинет...»
— Иван Николаевич, — обратился он к главному механику Наркомлеса, находившемуся здесь в командировке в связи со сдачей-приемкой леспромхоза, — выдерни, пожалуйста, в бухгалтерии из-под кого-нибудь табурет для себя... А вы на чем сидеть будете? — спросил он остальных, собравшихся на совещание.
— Ничего, — проговорил густым басом не старый еще, сухощавый человек с большими глазами и пушистыми светлыми усами, — мы привыкли на корточках возле стенки.
И он уселся на корточки, тут же начав свертывать цигарку. Его примеру последовали все присутствовавшие, кроме главного инженера леспромхоза, который остался стоять.
— Начнем с того, что снимем шапки и полушубки и сложим все это сюда, в угол, — предложил директор.
— Шапки можно, — согласился густой бас, — а полушубков не снимайте, замерзнем через десять минут.
Начали совещание с того, что главный инженер Анатолий Григорьевич Люсин стал представлять новому директору руководящих работников леспромхоза.
Люсин имел лесотехническое образование, проработал перед войной полгода главным инженером и полгода директором одного из северных леспромхозов. В начале войны ушел в партизанский отряд, но через два месяца был отозван для работы в лесу. Этот коренастый человек, чуть повыше среднего роста, с простым открытым лицом, светлыми волосами и умными добрыми глазами, был моложе Ковалева на два года. В нем чувствовалась большая физическая сила, но движения его были несколько скованы, медлительны. Казалось, он постоянно опасается что-нибудь разбить.
Люсин показал своей большой рукой на начальника производственного отдела Барсукова и спросил у директора:
— Его вам, кажется, не надо представлять? Вы, говорят, давно знакомы с Николаем Ивановичем.
Ковалев действительно знал Николая Ивановича Барсукова задолго до войны. Это был грамотный и очень добросовестный работник. Но его своеобразный характер не давал ему продвинуться дальше технорука механизированного лесопункта. Он то загорался на работе, как бенгальский огонь, то вдруг увядал, охваченный полнейшей апатией ко всему, опускал руки и становился совершенно беспомощным.
— Вот этот товарищ, — указал Люсин на обладателя густого баса, — начальник службы лесозаготовок Иван Иванович Рядов. До войны был мастером в Возрицах. Это у него на участке вырос Петр Павлович Готчиев.
— Это, — кивнул Люсин в сторону высокого, лет сорока, человека с большим мясистым носом, — Марцинкевич, дорожный мастер, раскулаченный, сам себя раскулачил.
Марцинкевич сделал кислую физиономию, немного приподнялся на корточках и скучными глазами посмотрел на нового директора.
— То есть как? — спросил Ковалев, не в силах удержать набежавшей улыбки.
— Да кто его знает. Пусть он сам вам исповедуется. Он где-то на Украине работал. Послали его по району на раскулачивание. Вернулся домой через две недели, а его семья выслана. Он плюнул и сам за семьей уехал.
Ковалев с интересом, кусая нижнюю губу, чтобы сдержать ненужную улыбку, смотрел на добродушное лицо сидевшего на корточках Марцинкевича.
— А вот это, — продолжал представлять Люсин, — Белан.— Он — завобозом, старший конюх, просто конюх, а главное — на все руки мастер. Велите Белану что угодно, все сделает. Когда спит — никому неизвестно. А это наш механизированный бог. Николай Андреевич Колесов. Старший механик и машинист недействующего паровоза. Николай Андреевич! — вдруг рассердился Люсин. — Сколько раз я просил вас: не приходите в контору неумытым! Ходите все, как...
Ковалеву показалось, что главный инженер сам тут же понял неуместность своего замечания: все сидят, как беспризорники вокруг костра где-нибудь в развалинах старого дома на окраине города...
Рассердившись, очевидно, сам на себя, Люсин круто повернулся и оказался лицом к лицу с невысоким, пожилым, остроносым, с бегающими глазками и редкими рыжеватыми волосами человеком, стоявшим у него за спиной.
— А вот этого друга зовут «унутренний враг», — выпалил он, тыча небольшого человека пальцем в грудь. — Хохлы из Второго поселка прозвали. И правильно прозвали. Если его выдать рабочим «головой», то они его повесят на первом же осиновом суку...
Представляемый в это время вежливо раскланивался и спокойно улыбался.
— А как его зовут по-настоящему и кем он работает? — спросил, еле сдерживая смех, Ковалев.
