— Остреинов Елисей... Слушай, — обратился Люсин к Остреинову, — назови свое отчество сам, ну тебя к чертям собачьим!
— Эпаминондович, с вашего разрешения... — спокойно наклонился Остреинов к директору.
— А работаете вы кем, товарищ Остреинов?
— Всем, товарищ директор.
— То есть как всем? По штатному расписанию вы кем числитесь?
— Работаю я техснабом, завхозом, кладовщиком, комендантом, экспедитором и вообще занимаюсь всем хозяйством. А кем я числюсь? — Он поднял плечи и изобразил такую гримасу на лице, словно вообще первый раз в жизни слышит о существовании каких-то штатных расписаний. — Кто ж его знает, надо будет как-нибудь у него посмотреть. — И он мотнул головой в сторону главного бухгалтера леспромхоза Богданова.
— За что же вас ругают, Остреинов? И прозвище вам приклеили такое...
— Все хотят, — не задумываясь ни на секунду, ответил многоликий деятель, — чтобы на них по двадцать четыре часа в сутки сыпалась с неба манна. А она не сыплется. Виноват кто? Конечно, Остреинов.
— Ну, хорошо, с остальными товарищами я сам познакомлюсь, — заявил директор, понявший, что такое представление не даст ему желаемых результатов. — Скажите, что из себя представляет рабочий коллектив, из кого он состоит?
— Рабочий коллектив, — живо начал рассказывать почему-то Остреинов, — у нас трех сортов...
— Людей, Остреинов, по сортам не делят, — поправил его директор. — И почему именно вы докладываете?
— Кто же лучше коменданта их знает? — вопросом на вопрос ответил Остреинов. — Ну, хорошо, значит, так. Рабочие у нас трех... — он на секунду задумался, подыскивая необходимое определение, — трех категорий!
— На категории они тоже не делятся.
— Так как же их считать, Сергей Иванович, не по масти же? — недоуменно развел руками Остреинов.
— Вот, вот! — вмешался в разговор Рядов. — Вот за это его и зовут «унутренним врагом». Для него что люди, что лошади, что солома для матрацев... Разрешите, я доложу, Сергей Иванович.
Ковалев молча кивнул головой.
— В основном работают женщины, которые были на оборонных работах. Живут они там, — он показал большим пальцем через плечо, — в самом большом бараке. Работают очень старательно. Потом — городские. Их присылают к нам по мобилизации недели на две-три. Там бывают и мужчины, но немного. Эти не знают лесной работы и не приучены к тяжелому труду. Больше всего возможностей — на Втором поселке. Сто восемьдесят мужиков, не считая женщин. Огромная сила, а пользы от них — считай, никакой. Не хотят работать. Есть много таких, которые, чувствуется, и поработали бы, но смотрят на соседа, а тот волынит. Как раскачать эту силу — ума не приложим. Может, судить бы несколько человек... А работать могут хорошо. Когда их привезли на голое место, они, как черти, по шестнадцать-восемнадцать часов работали, дома себе рубили и огороды корчевали...
— Ну ладно, — задумчиво проговорил Ковалев, — а возите лес на чем?
— На людях, — не вставая с корточек, просто ответил Рядов.
— Что, и лошадей нет? — озадаченно спросил директор.
— Есть, тринадцать штук, все заняты подвозкой дров к дороге.
— Подожди, Иван Иванович, — вмешался Люсин, — дальше дело не твое, я сам расскажу. Технология, Сергей Иванович, такая: люди заготовляют лес и распиливают его на метровку прямо на лесосеке. Толстые чурки приходится колоть.
— Все на дрова? — мрачно спросил Ковалев, хотя понял это еще в Наркомлесе.
— Все, Сергей Иванович. Будь то хоть авиасосна, хоть резонансная ель! Потом, — продолжал Люсин, — эти метровые дрова подвозятся к рельсовой или круглолежневой дороге. Их у нас две: восточная лежневая длиной два километра и южная рельсовая длиной около пяти километров. Лошадей для подвозки, конечно, не хватает, поэтому больше половины дров трелюем на людях.
— То есть как? — опять спросил Ковалев.
— На обыкновенных дровнях. Вместо лошади впрягаются от четырех до шести женщин и везут воз дров из лесосеки до дороги.
— Так. А по лежневой и рельсовой дорогам из лесу до нижнего склада, до вагонов, кто дрова везет? — чувствуя, как до предела напрягаются нервы, спросил директор.
— Тоже женщины. Другого транспорта нет. Есть плохонький паровоз и двадцать две двухосные платформы, но они по рельсовой дороге ходить не могут, дорога по снегу уложена.
— А женщины... на чем возят, подвижной состав какой?
— На двухребордных тележках. Их-то дорога выдерживает.
Ковалев мысленно представил себе это: полураздетые, обутые во что попало женщины по пояс в снегу валят лучковыми пилами толстые сосны. Распиливают их на метровку, колют и укладывают в поленницы. Другие подъезжают с санями, загружают их и, выбиваясь из последних сил, везут на себе по глубокому снегу к дороге. А потом вместо паровоза четыре километра толкают вагонетки с дровами до нижнего склада.
Он сидел, забыв об окружающих, то кусая нижнюю губу, то грызя большой палец правой руки и часто-часто глотая выступающую почему-то слюну. На правой его щеке плясал нервный тик. Глаза шарили по кабинету, словно выискивали точку, на которой следует сейчас остановиться.
— Паровоз-то в исправности? — обратился он к машинисту Колесову.
