Ковалев считает за счастье работать под руководством такого шефа. Мелкие недоразумения, вроде упомянутого выше, не мешают решению крупных деловых вопросов. Такие вопросы решаются Соляковым обстоятельно, спокойно и в то же время оперативно. А главное — секретарь ЦК не треплет нервы понапрасну. Если и ругает, то тоже обстоятельно, без крику и нервозности, всегда справедливо.
Поздно вечером Ковалев сидит за столом в своем кабинете, разбирает почту и тоскливо посматривает на соляковский телефон: «Будь добр, не звони ты сегодня и завтра. Что я буду докладывать? До двадцати вагонов еще далеко. Дела, конечно, поправляются, но не так, как хотелось бы. Дрова теперь возим только паровозом и мотовозом, но трелюем-то больше половины на женщинах! И нельзя мужиками заменить. Заготовка для женщин — еще хуже. С такими бревнами в снегу женским делом много не наворочаешь, а их на метровку разделать надо».
Много у директора забот и хлопот. Но Ковалев твердо верит, что все утрясется, встанет на свои места. Самыми острыми остаются два вопроса: питание и трелевка дров на женщинах. Невозможно смотреть, как в сани вместо лошади впрягаются от четырех до шести женщин, как они, утопая по пояс в снегу, тащат дрова с лесосеки до узкоколейной дороги. Такая забирает душу тоска, жалость и злость, что хоть караул на весь лес кричи. И никакого просвета.
Люди Вирозерова стали работать лучше, с прошлым — никакого сравнения. Барабаш прибирает их к рукам не торопясь, но основательно. Невыполняющих нормы остались единицы. Довольно быстро удалось перевести заготовку и подвозку дров на десятичасовой рабочий день, а вывозку — на круглосуточный режим.
Люсин, Рядов, Барсуков, Марцинкевич и другие руководители производства не выходят из лесу по двенадцать-четырнадцать часов. Все осунулись, под глазами черные полукружья. Виновата не только работа, сказывается недоедание.
И весь коллектив буквально молится на паровоз и мотовоз. Встанут — опять на себе дрова возить придется. Все равно двадцать вагонов отдать надо...
Директор вздрагивает от неожиданного звонка. Требовательно и строго звонит соляковский телефон. «Не повезло», — думает директор и, словно нехотя, медленно поднимает трубку.
— Слушаю, Петр Васильевич. Здравствуйте.
— Я к тебе накоротке, Сергей Иванович, — не поздоровавшись, говорит на том конце провода Соляков. — Бюро идет, небольшой перерыв сейчас. Как работаешь — знаю. Ты продумай-ка до утра, чем тебе помочь надо, чтобы ты не двадцать, а тридцать вагонов давал ежедневно. Понял?
На какое-то мгновение Ковалеву все показалось скучным и безразличным. Так иногда бывало на фронте. До того ты замучен, задерган, устал и голоден, что тебе становится буквально наплевать, убьют тебя или нет — бездумно волочишь за собой одеревеневшие ноги или лежишь и стреляешь, не ощущая никакого страха. Страх и желание жить вернутся потом, когда ты поешь, немного вздремнешь в тепле и будешь находиться там, где тебя при всем желании убить уже не могут.
— Ты понял? — повторил вопрос Соляков. — Что ты молчишь?
— Петр Васильевич, — вяло проговорил Ковалев, — ведь это совершенно нереально. Мы и двадцати пока еще не даем.
— Так я же тебе по-русски говорю: подумай, что тебе надо, чтобы давать по тридцать.
Чувство реальности начало возвращаться к Ковалеву. Он словно бы ожил после неожиданного удара по голове и начал снова соображать.
— Людей не хватает, Петр Васильевич. Даже на двадцать вагонов не хватает. При десяти часах работы люди на ногах еле держатся.
— Ладно, ладно, рад поплакаться. С людьми вопрос, кажется, решается. Солдат на время дадим.
— Верно? — уже кричал обрадованный Ковалев.
— Обещали. Но ты не прыгай от радости. Мы тебе городских больше посылать не будем. Открываем Полгу за Выгозером, туда будут ездить.
«Такого случая больше до конца войны не дождешься, надо воспользоваться», — промелькнула мысль в голове Ковалева.
— Петр Васильевич, — решительно заговорил он, — тридцать вагонов — дело серьезное. Без лошадей ничего не получится. — И тут же подумал: «Опять ворчать начнет, про обстановку рассказывать».
И вдруг вместо этого:
— Сколько просишь?
— Сто! — выкрикнул, не подумав, Ковалев и мгновенно поднялся со стула.
— Позвони насчет лошадей Юринову. Он тебе расскажет. Ну, будь здоров, начинай подготовку. Подыщи хорошее место для землянок солдатам. — И Соляков повесил трубку.
Ковалев долго еще стоял с гудящей трубкой в руках.
Разговор с наркомом о лошадях состоялся только на второй день утром.
— Ишь, чего захотел, — весело ответил Дмитрий Петрович Юринов, услышав про сто лошадей. — Нам всего сто сорок выделили, да и все они, по-моему, одна фикция.
— Как же так, Дмитрий Петрович?! Я понял вчера, что лошади реальные. Без лошадей...
— Эти лошади еще в Вологодской области, — перебил Ковалева нарком, — мы имеем только разрешение на возврат ста сорока лошадей из числа эвакуированных в Вологду.
— Так дайте мне из них...
