Я таки прихожу к нему вечером и получаю любезный прием. Анна Яковлевна, жена Лурье, подает на стол чай и вишневое варенье. Рассказываю о своем деле. Соломон Моисеевич слушает и вроде бы соглашается. Затем он заводит пространную беседу о положении в мире, политике и философии — любимая тема для пожилых евреев. После долгих переговоров мы вырабатываем единое мнение об отношениях между Советским Союзом и Соединенными Штатами, Китаем и Египтом, Кубой и Северным Вьетнамом. Теперь Соломон Моисеевич переходит к обсуждению проблем нелегкой еврейской судьбы в свете сложных общемировых тенденций. Когда покончено и с этим, я осторожно возвращаюсь к вопросу «двадцатки». Анна Яковлевна добавляет прозрачное варенье в мое опустевшее блюдечко.
Пока речь шла о большой политике, Соломон Моисеевич разливался соловьем, но стоит мне заикнуться о подписи, начинает заикаться и он. Человек мнется-жмется, мекает-бекает и в итоге сообщает мне примерно следующее. Сейчас Соломону Моисеевичу пятьдесят восемь, два года до пенсии, и он рассчитывает доработать свой срок в том же овощном магазине. А помимо овощей, есть в магазине местком, партком и комитет комсомола. И в глазах всех этих товарищей Соломон Моисеевич Лурье считается ударником труда, стахановцем и достойнейшим ветераном овощной торговли, за что имеет регулярные благодарности и денежные премии к каждому советскому празднику, будь то Первое мая или Седьмое ноября.
Я прихлебываю чай, и сладкое варенье кислит у меня на языке от этих стахановских речей. Смысл их понятен: Соломон Моисеевич и подписал бы письмо, но только не сейчас. Подождать бы еще два годика… В любом случае, сначала нужно выйти на долгожданную пенсию, чтобы стали ему до фени все эти парткомы, месткомы и благодарности, — лишь тогда душа ударника овощного фронта окажется достаточно свободной для проблем духовного порядка. Лишь тогда он запишется в «двадцатку», извлечет из нижнего ящика комода пыльный молитвенник и перейдет от служения земным овощам к служению небесным заповедям. Именно так говорит мой старинный друг-приятель Соломон Моисеевич Лурье — говорит крайне невнятно и косноязычно, но при этом окончательно и бесповоротно, в то время как добрейшая Анна Яковлевна подкладывает мне третью порцию вишневого варенья.
Выйдя из дома стахановца, я еще долго не мог избавиться от вязкой сладости во рту и горькой горечи на сердце. Но, да будет вам известно, я не из тех, кто быстро сдается. Вернее сказать, я из тех, кто не сдается никогда — ни быстро, ни медленно, ни как-то иначе. Поставив себе цель, я иду к ней, невзирая ни на какие препятствия. Поэтому я не отчаялся, а сел и тщательно обдумал уроки своих первых неудачных попыток. Прежде всего мне стало совершенно ясно, что кандидатов в члены «двадцатки» нужно искать только среди пенсионеров. То ли все храбрецы массово вышли на пенсию, то ли пенсия придает людям храбрости — не знаю, но рассчитывать на другие возрасты попросту не приходилось. Да что далеко ходить: я и сам осмелел лишь после того, как полностью рассчитался с бухгалтерией прежней жизни. Факт, что до этого я и не помышлял о «двадцатке» и был далек от того, чтобы преисполниться героикой борьбы с выкрестами и апикойресами, а также с ассимилянтами и космополитами.
Каков образ жизни пенсионера? Человек переходит от обычного рабочего режима к исполнению заповеди «Слушай» — но не той, которая звучит в известной молитве «Слушай, Израиль!», а совсем-совсем другой.
— Слушай, Ицик, — обращается ко мне моя жена Фрейдл, — не сходишь ли ты за солью?
Или:
— Слушай, прихвати еще полкило лука!
Или даже:
— Слушай, а не пошел бы ты к черту! Сидишь тут дома и ничего не делаешь!
Мы женаты сорок лет с хвостиком, и все эти годы Фрейдл была образцовой женой и хозяйкой. Бегала по магазинам, варила и пекла, рожала детей и в меру пилила мужа. Но стоило мне выйти на пенсию и обосноваться в домашнем кресле, как немедленно настигла меня заповедь «Слушай».
— Слушай, Ицик, если ты уже здесь, на кухне, то вымой посуду!..
В результате, выйдя на пенсию, отставной бухгалтер превращается в посыльного, слугу, носильщика и еще черт знает кого.
— Слушай, Ицик, не путайся под ногами, иди подыши свежим воздухом!
Последнее «Слушай!» я принимаю более-менее охотно, беру газету и выхожу на бульвар Карла Либкнехта, где на скамеечках сидят такие же пенсионеры, как я. Они читают, болтают о высокой политике, играют в шахматы и домино или просто глазеют по сторонам.
Но у меня, как вы помните, своя задача. Я зорко вглядываюсь в стариков, ища еврейские лица. Ага, вот, похоже, два вполне подходящих. Подхожу, вежливо здороваюсь и присаживаюсь рядом. В руках у меня развернутая газета «Правда», но, честно говоря, это только для виду. На самом деле я напряженно вслушиваюсь в беседу потенциальных членов «двадцатки». О чем могут говорить пожилые люди, кроме политики? Конечно, о здоровье.
