И тут я стал вспоминать свое детство и никак не мог его вспомнить. Подумал: было ли оно у нас? Как будто бы и было и не было. Так, мимо нас проскочило, мышкой пропищало, журавлем прокричало. Больше мы ничего не видели и не запомнили. А сейчас малышам будет что в старости вспомнить. Хорошо малышам, душа радуется.
Утречком опять попойка. После завтрака и попойки я к своему трандулету пошел, заводить его стал. В это время подбегает ко мне группа пионеров, и ласково одна девочка говорит:
— Дорогой дедушка Манос, наш старший товарищ, звеньевая первого отряда, тебе подарок прислала, пойманного вчера ежа, — и сует мне в руки настоящего живого лесного ежа.
— Еж так еж, ежели не врешь, — отвечаю я.
— Он еще не ученый, темный он, — говорит та девочка, а сама улыбается. — Гляди, дедушка, чтобы тебя ежик не уколол, как ножик. Он колючий.
— Ладно, — отвечаю я, а сам опять же спрашиваю: — Чем его кормят?
— Он, дедушка, все может есть: молочко, сметану, мясные котлеты, косточки от свежей рыбы.
Я в затылке почесал. Малость поразмыслил, ответил:
— Молочко найдется, рыбные косточки тоже, а вот котлет до зимы не будет. Мясорубка еще не заведена, а те, что у нас сельмаг продает, — тупые, ржавые. Маленько обожду. Может, новый завоз будет, а то эти-то мясорубки уже лет пятнадцать как в магазине на верхней полке в пыли валяются.
Промолвил я все это, гашеткой газ трандулетинову мотору дал и покатил, аж волоса приглаживались. Скоро на пасеку прибыл. Там все в порядочке. Ежа в избушку занес, молока на блюдце налил, туда хлебушка покрошил, в кутец поставил. Ешь вдосталь, наслаждайся нашей добротой. Сам ушел с пчелами обряжаться да мед стал выжимать. Много меда навыжимал, а как в избу вернулся, там непорядки нашел. Мой приемыш все шмотки перемял, новые полуботинки в пущих местах продырявил, одеяло замарал. Я почал его искать для наказания. Долго искал. Нашел в своем охотничьем рюкзаке — спит себе и в клубок свернулся. Занятно. Носик под себя подобрал, лапки подогнул, а иглы у него в ту пору были мягкие. Я только рукой по нему провел, как те иглы шильями встали и почали кусаться. Еж выпрыгнул из рюкзака, на меня зашипел. Я его снова молочком потчую. Ест, не сердится.
Так я с ежом промаялся все лето и осень. Все бы хорошо, да по ночам больно бесится. Только начнешь засыпать, огонек угасишь, как он в чехарду сам с собой заиграет, да так, что по всей избе стукоток пойдет. Бойко бегает, стучит, что колотушка. Как до газетины иль до книги дорвется, считай пропало, всю на клочья изорвет.
Через месяц, как я его принес, еж обжился. Тогда я его стал на улицу выпускать. Думаю: убежит так убежит, а живности все ж хочется свежим воздухом подышать. Ничего. Мой еж первую неделю справно возвращался и всегда точно к обеду. Поест молока иль рыбьих косточек, глядь — уж дрыхнет без всякой заботушки. Однажды ежик, видно, далеко ушел, к обеду не пришел. В тот день я один обедал. В паужну тоже не вернулся. Я хотел было идти его искать, кричал его:
— Зазевинка. Подь сюда, я тебя молочком угощу.
Но еж не приходил.
И только поздним вечером еж вернулся в избу. Я окончил ужин, сижу на досуге, покуриваю, по сторонам поглядываю да к лесу прислушиваюсь. Вдруг слышу, будто в траве кто-то семечки шелушит. Вгляделся. Это мой приемыш волочется еле-еле и на своих иглах какую-то тварь несет. Оглядел я его и обомлел. Как же он сумел одолеть такую лесную крысу? Это была водяная крыса, рыжая, продолговатая, брюхастая. Часть, что помягче, порвана. Это мой ежик обедал. Остальную часть на ужин домой приволок. Оставил крысу у корневища березки, а сам к избяным дверям и почал лапками стучать: «Отворите!» Не кричит, а думает. Я ежа в избу пустил, молока дал, а он косо на молоко поглядел и спать в рюкзак пошел. Дрыхал всю ночь и полдня следующего, а потом опять в лес на ремесло пошел. И так каждый день. Гулял, сколько хотел, а домой возвращался. Видно, крепко к деду прижился. На каждый мой крик: «Зазевинка, домой!» — он колобком катился.
Наступили осенние холода. Я пчелиные ульи на зимовку, в надежное место обрядил, а сам в деревню вернулся. Зазевинку с собой принес. В избе на пол его спустил. Моя Авдотья, как увидела того ежа, чуть в обморок не упала, загомонила на меня:
— До старости дожил, а ума не накопил! Зачем такое дерьмо в хоромы приволок? Кинул бы в лесу, и точка.
Я Авдотье отвечаю:
— Несусветная ты женщина, хорошего не понимаешь. Ложись себе спать, утро вечера мудренее.
Больше ничего не сказал. Сам с устатку чайку попил, щей мясных похлебал да вдосталь Зазевинку накормил и спать в запечник уложил. Там ему подстилочку из старого овчинного тулупа сделал. Тепло и мягко, добро и безобидно. Сам после этого на лежанку лег. Авдотья поворчала, поворчала, да видит, что с ней никто не связывается, так утихомирилась, на кровать легла и сразу в храп пустилась. Я тоже круто уснул. Спали в ту ночь мы крепко. Утром разом проснулись. Как только моя Авдотья лампу электрическую включила да свет ее по избе загулял, почала смеяться да ахать: