Я снова заснул. Заснул с песней и проснулся с ней, но уже не «Меж крутых бережков», а «На солнечной поляночке». Я быстро поднялся и пошел на голос по узкой тропинке. На ней мне встретился мальчик лет двенадцати. Одет он был в полосатую рубашку. На голове черная фуражка, сдвинутая на затылок. Из-под козырька смотрел он на меня бойко и весело. Штанины латаных брюк засучены по колени. Босые ноги его в нескольких местах были исцарапаны. За плечами висел маленький берестяной пестерик, а в руке он нес литровый бидон, очевидно с молоком.
— Здравствуй, дяденька, — тихо промолвил он и сразу же спросил: — Песню слушаете?
— Слушаю, — ответил я и еще раз оглядел мальчика. Его маленький носик блестел, что пунцовая пуговка. Я спросил: — Идешь по лесу в такую рань и никого не боишься?
Мальчик расхохотался.
— Нам бояться заказано. В лесу живем, с лесом дружим.
— Ну-у? — удивился я бойкому ответу. — И лешего не боитесь?
— Нет. Не боюсь. Его у нас давно лесники выдворили. Уволили за ненадобностью.
— И леший согласился на увольнение?
— А как же иначе? Раз его никто не пугается, значит, и торчать ему тут нечего. Не бояться мы с пеленок приучены: березовой кашей не мучены, а приучены.
— Ну, а далеко ли путь держишь?
— На песню поспеваю. Дедушке завтрак несу.
— А кто так красиво поет? — спросил я.
Мальчик поглядел на меня с удивлением:
— Разве не знаете?
— Нет, не знаю.
— О дедушке Маносе ничего не слыхивали?
— Нет, не слыхивал. Может, ты познакомишь меня с дедушкой Маносом?
Мальчик обрадованно шмыгнул носом.
— Обязательно. У нас никому не заказано. Народ наш понаровный, дружный, нетутошних не обижает. Идемте. К завтраку поспеем.
И мы пошли по неширокой тропе. Стежка бежала между кудрявых березок, покосными поляночками и все время спускалась в низину. Вскоре я услыхал плеск воды и разговор порогов. Это и была река Саража. Когда мы подошли ближе, лес расступился и показалась яркая луговина. Река змеилась в береговых отмелях. Она явно торопилась туда, где прерывались сенокосные поляночки и начинался большой лес. У самой реки росли высокие ели и сосны. Вода в омутах отцвела, и, несмотря на большую глубину, все дно просматривалось. У берега, в тихой заводи, росли золотые кувшинки. Прямо за рекой поднималась по крутояру изгородь из тонких жердей.
Славка остановился. К губам приложил ладонь, крикнул, что прозвенел:
— Де-да!
От крутого косогора, где были расставлены ульи, вышел человек в белом халате. Он был невысокого роста, плечистый. Крупно шагая, он торопился и на ходу напевал вполголоса. Не нужно было большой наблюдательности, чтобы определить в идущем бывалого солдата. Плотно ступая, он шел, не раскачиваясь, слегка отбивая шаг руками. Небольшая опрятная бородка с проседью приятно обрамляла лицо. Кончики усов были по-солдатски закручены кверху. Он подошел к нам, открыл воротца и, получая от внука пестерик и бидон с молоком, спросил:
— Шел по лесу — не струхнул?
Славка улыбнулся.
— Хоть что, никого не боялся. Нетутошнего, дедушка, к тебе привел — познакомиться с тобой хочет. Бабушка Манефа тебе парного молока послала, тетушка Дарья Петровна лепешек.
— Спасибо, спасибо, внучек. Пойдем-ка в избу.
Мальчик пошел за дедушкой. Меня Манос, по всей вероятности, забыл пригласить в свои покои, и я остался стоять за воротами.
Отойдя несколько шагов, старик повернулся и, увидев, что я стою на старом месте, крикнул:
— Пра слово, чего уж стоять-то? Ступай за нами! У нас тут попросту, по-здешнему!
И я пошел. Дед и внук о чем-то оживленно разговаривали. Славка все время забегал вперед, потом поворачивался к деду и говорил, говорил без умолку. Дедушка заметил мою неосведомленность, улыбнулся, пояснил:
— Это у нас так ведется. Пра слово, приходит паренек из колхоза, все новости с собой приносит. Живое радио. Вот сейчас мне Славка докладает, что мед продали, деньги выручили. Мне от этого-того радостно и тому прочее.
В конце пасеки, на берегу Саражи, под раскидистыми березками стоял опрятный домик пасечника. Дом был небольшой, уютного вида, с затейливой резьбой на наличниках окон. Под березами на столбиках был сооружен дощатый стол, рядом устроены две скамейки. Тут же стоял самовар.
Кирилл Петрович приказал Славке греть самовар, а сам повел меня в дом. Внутри было тоже светло, свежо, чисто.
Чай пили молча, так уж заведено у здешних: «Когда я ем — то глух и нем». После чая Славка вымыл посуду, убрал ее в шкафчик, что стоял подле избы, а дедушка Манос вновь надел свое немудреное обмундирование пасечника и, стоя передо мной с дымарем в руках, советовал:
— Пра слово, меня ждет работа, а вы уж тут без меня. Ступайте до мельничной плотины. Там в омутах у протоки прорва рыбы. После зореванья милости прошу на гостеванье.