Проходя пасекой мимо Кирилла Петровича, я еще раз оглядел его. Он аккуратным черпачком снимал с веток березки пчелиный рой, который вылетел из улья поутру. Тот рой надо было собрать и посадить в другой домик. Так родилась новая семья. Сквозь жужжание пчел и шелест листвы до меня доносился мягкий голос старика. Снимая пчелиный рой, он и тут напевал. Все его лицо, тело, даже морщинки на лбу и те пели.
После зореванья я вернулся на пасеку. К домику сошлись рыболовы и косари. Кто посильнее да побойчее, рубили для деда дрова и таскали их к домику. Сам Манос, одетый в солдатскую гимнастерку и синие шаровары, стоял на берегу, опираясь на палку, что часовой.
Потом все собрались у столика. Манос подошел к березке, что жалась к обеденному столику, сорвал листик с веточки и, прощупывая его пальцами, проговорил:
— Не скатывается роса с листа, завтра будет ведренная погода.
Рыболовы дали место Маносу в застолье. Улыбнувшись, он сел, поправил дымарь, который стоял на кругу, отгоняя дымом комаров, рукой крутанул усы, погладил бороду, заговорил:
— Начнем, братанушки, искать ключик от лесной кладовой, а найдем его, то почнем отпирать тую кладовую. Я вам сейчас расскажу, что сам видел, что запомнил, а вы слушайте и себе на ус мотайте, что полезно в жизни — с собой возьмите, ненадобное выбросьте и никогда не вспоминайте. За мои сказы меня не ругайте.
Есть сорт людей из научных и ненаучных, кто в колбу через луповые очки поглядывает, кто в земельке тросткой ковыряет и все уверяет, будто все то, что есть на нашей земле, приспособляется к временам года. Так ли? Само-то слово «приспособляется» звучит худо, неприятно, от него уши вянут и начихать на него хочется. Нынче всех приспособленцев из наших руководящих контор повыставляли. А вы говорите — приспособленцы из лесных трущоб. Разве живые существа, населяющие наши леса, могут приспособляться к временам года? Конечно, не могут. Доказать? Могу, хотя это дело не легкое, я не из научных людей, но газетенки проглядываю да кое-какие книги читаю взахлеб. Много читаю. Итак, попробую. Конечно, тому не доказать, кто в лесах не бывал, черной корочки под лесиной не сосал, страху не видывал!
Тому хоть что: любой загиб сделает, и совесть у него не покоробится. А мне вот так не сделать. Трудности и радости я всякие видывал. Тринадцать дней в лесу блудил в непогоду, питался подножным кормом. Зимою часто под елкой в мороз ночевал, не простыл. В буреломе носом в лесину стукался. И кой-чего много видывал. Поэтому от души заявляю, что все лесные обитатели не приспособляются, а дерутся за свои права. Отстаивают, так сказать, свою волюшку. Мне довелось видеть лесное переодевание, кулачные бои на пригорочках и в чащах, поединки в воздухе и тому прочее. Поэтому все лесное моему сердцу близко и дорого. Пожалуй, ни одна матушка так не опекает свое дитя, как опекает и бережет все земное мать природа. Тут не скажешь, что бог дал, бог и взял, а выходит все наоборот: без бога живу, без псалмов пищу жую, без креста чаевничаю, без причастия в хороводах гуляю.
Встаньте ранней весной под кудри березки или сосенки, и вы услышите, как под корой сок оживает, как тот сок вниз спускается и песни поет, сладко шумит, переливается. Перейдите на косогор, и вы услышите муравьиную песню: хорошо поют муравьи! Припадите ухом к матушке земле, и вы услышите, как под прелым листом земля взбухает, ширится, приподнимается, будто на ноженьки вставать собирается, травку-муравку на свет посылает, а на солнцепеке грибок расправляет свою шляпку. Опята на косогоре заважничали, смеются у всех на виду.
Заботливая мать природа не обошла своими нарядами никого. Всех наделила сполна и по заслугам каждому. Тут, брат, не скажешь: этому дала, этому не дала, этого прогнала прочь, этого раздела догола. Всякая одежда ею выдана по меркам. Кому кафтанчик, кому сарафанчик, кому кофточка, кому юбка, а кому и троечка сразу.
Пришлось мне весной завечерять в лесу на одной проплешинке, около Голубых озер на Губаревке. Тихий вечерок был. С испаринкой. Ветерочек, будто банным веником помахивался, освежал, насыщал ароматами. Земля податливо гнала живительные соки, истомой дышала. Я сидел под шатром елей да березок на косогоре и глядел, как вода в озере голубела, а от рыбьего разгула она брызгалась, тростник поливался и тоже звенел славно, протяжно. Спервоначалу прилетела утка-лысуха с белой брошкой на лбу; как повернется ретиво — бриллиантами брошка засветится. Потом шлепнулась у самого бережка утка-чомога в своем красивом пуховом воротничке. Чванится чомога, головой покручивает, а воротник пыжится, дуется. Над озером пролетел ястреб в коричнево-рыжем пиджаке с белой манишкой. Утки бросились наутек, кто куда. Рядом сверкнула в желтой рубашонке синица Зинка, за ней в красном сарафанчике пролетела гаечка, показала свой пестрый кафтан и такой же колпак-гренадер.