Недели за две до Богородицына дня мы с дедом в Верховье поехали. Кобыла наша малоупитанная семенила по увалам, телегу двухколесную за собой волокла. Я сидел в одре, а дед лаптями дорогу мерял. Заехали в овсяные поляночки, стали ковши осматривать. Один пуст, другой тоже, в дальнем ястреба-тетеревятника вынули, дивом залез. На самой вершинке, у березника, еще ковш стоял. На него мой дед расчет делал — завсегда выручал. Подъезжаем к тому ковшу и… наказание, да и только. Ковш-то от самой земли до верхотины чернышами да тетерками набит — будто кто их рукой наложил. Обрадовались. Дед балахон с себя скинул, перекрестился и кинул тот балахон поверх ковша. Птица испугалась и давай в ковше полошиться, сильный переполох устроила. Ивовые кольца не выдержали такой силы, обручья по ковшу лопнули, черныши да тетерки наружу повысыпались и давай в себя приходить да скорей разлетаться кто куда. Дед стоит у ковша, улыбается:
— Летите, да вдругорядь не попадайтесь.
Мы тогда взяли только пару чернышей для варева да тетерку на жаркое. Остальные в болото улетели, а потом оттуда нам долго квокали да чуфышкали, то ли спасибо нам говорили, то ли смеялись над нами — понять трудно.
В одной порядовке с моим домом, только чуток на отшибе у заполья, красовался домик с мезонином да с верандочкой с южной стороны. В том дому жил справный мужик Алфей Медос. Мужик он был работяга, да и силенкой его матушка не обидела, полностью наделила. В плечах Алфей был не широк, руки как будто сухожильные, но силенки было много, хоть взаймы отдавай. Было однажды дело в сенокосную пору. В Тиневатом болоте сивый мерин Алфея по уши завяз, так Алфей того конягу один вытащил из грязи, домой на волоках привез да с ним отваживался и на ноги поставил. В молодости красотой тоже был не обижен. Девки не чурались. Глаза голубые да искристые, губы хоть и толстые, но мягкие, такие девки обожают. Нос? Какой у него славный был нос, загляденье. Прямой, с горбинкой на перекладинке, статный нос, и вот такого-то носа Алфей Медос лишился смолоду, потерял его. Только женился на Аленке Крутой и потерял самую главную приметину — нос. После той потери его часто мужики спрашивали:
— Алфей Медос, куда дел свой нос?
Медос улыбался без обиды и ответ давал:
— Девкам полюбился мой нос, а леший не стерпел супостата, оторвал и в лес унес.
Бывало, что и ребятишки из любопытства спрашивали:
— Куда, Алфей, ты дел свою носину?
Опять же Медос с усмешкой ребятам отвечал:
— Свою носину я повесил на осину.
Бабы, так те часто приставали к нему:
— Скажи, Алфей Медос, куда исчез твой славный нос?
И не надоело ему ответ давать. Не сердился, а все шутками да прибаутками:
— Уехал в лес по дрова.
Ну конечно, от надоедливых иногда отмахивался, да почаще стал в молчанку играть и тому прочее.
Такая необыкновенная история случилась даже очень обыкновенно, на вечерней заре в Зареченской овсяной полянке. Мы с Медосом оба к охоте пристрастие имели, ружья у нас были, и помалу дружили. Как-то в полдник — я в тот день жал рожь в Горбушинской полянке — пришел ко мне на полосу Алфей, встал перед моей женой во весь рост да как гаркнет:
— Бог на помощь!
Ну, а потом сели рядышком, закурили, кое о чем поговорили, а о главном наедине пошептались. Моя жена смекнула, куда ветерок потянул, ко мне подошла и молвила:
— Киря, рожь надо дожинать, а не с полосы бежать.
— Я еще не побежал, — ободряю ее.
А она:
— Слышать не слышала, о чем ты с дружком шептался, а чует сердце — по медвежатнике соскучился.
Я улыбнулся своей Авдотье, ее за белы руки взял, в глаза поглядел, спросил:
— Откуда у тебя, Авдотья, такое чувствительное сердце? Рыбу чуешь, мясо чуешь, медок тоже, грибок сразу распознаешь, а?..
А она перебивает меня, смеется:
— Матушка таким чутьем меня наделила, чтоб я с тобой веселей работы справляла. — Потом меня за руки взяла, уговаривать стала: — Не ходи, Кирюша, чувствует мое сердце, неладное с вами случиться может. Под ложечкой посасывает.
— Ладно, — отвечаю я ей. — Под ложечкой-то еще ничего, сносно, а вот ежели под подбородком почнет сосать, это уж бессносно.
И еле-еле дождался я солнцезаката, как Алфея встретил, и скоро мы нагрянули на ту поляночку, которую медведь посещал. Я по молодости для себя лаз в елочках устроил, а Алфей, так тот прямо в борозду залег.
— Прямой наводкой бить буду, — говорит он мне, — а коль промажу, то прощай белый свет и моя жена без ребятишек.
Алфей ни черта не боялся. Он был меня старше года на три, силой владел за троих, не то, что я. Мне мешок с рожью едва на плечо поднять, а он таких три поднимет да говорит, что маловато.