— Почему… почему… — передразнил я Ульяна и увидел, что в это время у меня форель клюнула, подсек ее и вытащил славную красную рыбицу со звездочками на боках, погладил ее, прикинул на руке вес, в сумку положил и снова на Ульяна:
— Почемукаешь-то ты добро, а вот за ружье при виде волков не схватился. Струхнул, что ли?
— Нет, — отвечает Ульян. — Я не струхнул, а совсем забыл, что мое ружье у меня промежду ног стоит. Я было его искал, по кусточкам глазами лазил, да не нашел, а вот вспомнить, так правда не мог. Забыл, куда ружье ложил.
Потом мы оба, что по команде, вздохнули и оба захохотали. Хохотали взаходясь, да так громко, что наш смех был слышен у мельничной плотины. А как прохохотались, то в один голос без обиды проговорили:
— Проворонили, воздыхатели.
— Октябрь остановился у калитки, просится — впустите, а я ему говорю: «Обожди еще, сентябрь не весь ушел. Вот когда он весь уйдет — тогда милости прошу к нашему шалашу. А пока…» Что там пока?
Шли последние сентябрьские дни. В тот год снег выпал рано. В половине сентября его насыпало столько, что щиколотку закрывало, а в конце месяца еще подвалило. Вот, думаю, когда настал хороший гон зайца. Собрался я после работы на пасеке, там кое-что доделывал, отеплял пчелиные ульи, и пошел к Голубым озерам. Поряду со мной кобелишко Рыдай идет. Рыдая мне подарили в области, и я его держу вроде бы за счетчика. По веснам хорошо тетерок считает. Так я дошел до Николиной поляночки и завечерял. Пришлось пойти в избушку и там переночевать.
Ночь проспал без сновидений. Утром выхожу из избушки и вздыхаю. Вот так поохотился по следикам! Снег-то за ночь весь растаял, будто его совсем не бывало. Ну, да что поделаешь! Всякое в жизни бывает, конь о четырех ногах, а оступается. Посидел, поразмыслил и надумал. Попробую поохотиться. Может, Рыдай зайчонка поднимет, а я его, этого-того, в мешок уложу. Подозвал к себе Рыдая, корочку хлеба дал, тот на радостях хвостом завилял, мне спасибо сказал, тот кусок съел и в кусты убег.
Тут и я пошел по озерному бережку. Ноги сразу посырели, так как левый сапог прохудился в подошве, а правый в голенище. Иду тихонько и наблюдаю за кусточками. Чую, что там мой кобель шарит. Может быть, самому собакой по кустам полазить? Снег сошел, след смыл, собаке трудно работать. Только подумал я это, как неподалеку от меня в мелком березнике Рыдай тявкнул. Тявкнул и замолк. Но вскоре залился так азартно, что меня задористость забрала. Встал я на место выхода зайца, жду… Голос Рыдая то удаляется, то приближается. По мере гона и сердце мое то круто колотится, то замирает, а потом как екнет. Прямо на меня врастяжку бежал заяц-беляк. Я вскинул ружье, бабахнул и… белячок покружился на одном месте и упал. Я подбежал к нему и, чтобы не дать его рвануть собаке, быстро уложил в мешок и затворил. Значит, с полем.
Бежит Рыдай, язык высунул, гомонит, что плачет, спрашивая: «Где заяц? Куда делся? Промазал? Тоже охотничек…» Я снова Рыдаю корочку хлеба — не берет, зубы скалит, точно ругается: «Ты мне заячью лапку да его потроха подай. Нечего корками задабривать!..» Ну, я, конечно, промолчал и дальше пошагал. Ходил, ходил, а никакого толка. Будто весь лес повымер, птиц не стало, зайцы убегли. Тишиной попахивает, с лесин капли падают, булькают, а я иду, приглядываюсь, прислушиваюсь. Рыдай сгинул. Голоса не подает.
Устал я от такой ходьбы и присел на пенек возле березовой рощи, что вплотную к озеру жмется. Покликал Рыдая. Нет. Голоса нет, и его нет. Видно, рассерчал и домой убежал. Я его звал и так и этак, даже в трубу протрубил, а он исчез, будто околел. Сижу я в раздумье, ружье у березки стоит, в руке березовый посошок держу, с ним в гору поднимался, и думаю. Поле у меня есть, в мешке уложено, можно и до дому. Но прежде надо утолить голод, кишку заморить, — значит, поесть досыта. Снял я свой мешок, развязал, белячка из мешка вынул, рядом с пеньком на травку положил, хлеб достал, Ломоть сала отрезал, сижу и с аппетитом жую, ни на что не обращаю внимания.