Мы познакомились с детьми дяди Павла и графини: молодым пажом Владимиром и двумя их дочерьми-подростками, Ириной и Наталией; все трое были красивы. Владимир, или как его называли – Ботька, учился в Пажеском корпусе, но был приходящим и жил на казенной квартире своего воспитателя полковника Фену, который командовал одной из рот корпуса. Фену держал у себя пансион для приходящих пажей.
В полку начались занятия стрельбой и эскадронные ученья. Каждый день приходилось ездить на Царскосельское Софийское стрельбище, которое, по счастью, было недалеко от наших казарм.
Мой брат Игорь очень хорошо выдержал офицерские экзамены в Пажеском корпусе и был до производства в офицеры, которое должно было быть в начале августа, прикомандирован к нашему полку вместе со своими товарищами по выпуску князем Мещерским и Леонтьевым. Он был зачислен в 4-й эскадрон. По существовавшим тогда правилам прикомандированные пажи были на офицерском положении, но у нас в полку они ставились в ряды, а не на офицерские места, чтобы приучить их к строю.
В июле прибыл в Петербург с визитом президент Французской Республики Раймонд Пуанкаре. Его торжественно встречали в Петергофе на пристани. Государь выехал к нему навстречу в Кронштадт. Семейство собралось на пристани. Мы стали по старшинству. Кирилл Владимирович, как старший по престолонаследию из присутствовавших, стоял на правом фланге. Я стоял между Иоанчиком и Костей. Государь и великие князья, имевшие орден Почетного легиона, были при ордене. У Бориса Владимировича на шее висел французский орден, кажется, за “земледельческие заслуги”, который он почему-то когда-то получил. Пуанкаре был в Андреевской ленте.
Вечером в большом Петергофском дворце, в Петровской зале, состоялся обед в честь президента. Государь и Пуанкаре обменялись речами. Государь говорил, как всегда, очень просто и с большим достоинством. Перед ним на столе лежала бумага с написанной на ней речью, но трудно было определить, читал ли ее государь или говорил наизусть. Пуанкаре говорил, как опытный оратор: с пафосом и очень хорошо.
После обеда вышли на большой крытый балкон, выходивший в сад, где государь и президент беседовали с присутствовавшими.
Большой ежегодный парад в Красном Селе состоялся на этот раз в присутствии президента Французской Республики. Государыня Александра Федоровна ехала вместе с Пуанкаре в коляске, запряженной a la Daumont.
Я, как старший офицер 4-го эскадрона, был на первом взводе на моей чистокровной кобыле Ольнаре. Государь пропустил наш эскадрон галопом, Ольнара шла прекрасно.
Накануне парада был высочайший объезд войск в Красном Селе. Пуанкаре, как и на самом параде, ехал в экипаже с государыней. После объезда у Николая Николаевича был дан большой обед в честь Пуанкаре. Обед подавали в саду, под навесом. Я сидел рядом с помощником Николая Николаевича генералом фон дер Флитом. Он сказал мне, между прочим, что императрица Александра Федоровна очень похожа на императрицу Александру Федоровну, жену императора Николая I, которую он помнил. Обед был очень вкусный и утонченный: Николай Николаевич лично следил за своей кухней, был большим гастрономом и держал хороших поваров.
После обеда мы поехали в Красносельский театр на спектакль.
В это время начались беспорядки на заводах, устраиваемые, как тогда говорили, немцами. Некоторые из гвардейских частей были посланы на усмирение. Николай Николаевич сказал моим братьям Иоанну и Константину, что он прикомандировывает их к себе, чтобы они не шли на усмирение вместе со своими частями. Он считал, и совершенно правильно, что члены династии не должны участвовать в подавлении беспорядков.
12 июля я поехал в Красное Село, на Военное поле, на котором государь делал смотр полкам, пришедшим в наш лагерь из других округов. В это время все больше и больше с каждым днем крепли слухи о возможности войны. Помню, что во время смотра я говорил об этом с начальником Главного штаба генералом Михневичем.
Сразу после смотра у государя в Красном Селе состоялось экстренное заседание Совета министров. В воздухе чувствовалась уже какая-то тревога.
После заседания государь передал командиру нашего полка генералу Шевичу дивную серебряную братину, которую последний пронес по фронту – это был императорский приз, который давался лучшему по стрельбе полку всей нашей конницы. Государь стоял тут же, он был расстроен, бросалась в глаза его бледность: он понимал как никто весь ужас предстоящей войны. Николай Николаевич, наоборот, был в приподнятом настроении: он всю жизнь терпеть не мог немцев и, должно быть, рад был ожидавшейся с ними войне.
Когда мы расходились по коноводам, корнет Алексей Орлов сказал мне, что, по всей вероятности, война неизбежна и что на следующий день наш полк возвращается в Царское Село. Для меня это было полнейшим сюрпризом. Тут же я узнал, что сейчас состоится производство в офицеры пажей и юнкеров, и остался посмотреть на производство. Пажи и юнкера, бывшие в лагере, были экстренно вызваны к Большой палатке – то есть к придворному деревянному зданию, служившему столовой.
