— Добро пожаловать, князь, в наши края. Я слышала, что ты едешь в Константинополь, и захотела тебя видеть, ибо у меня там есть родственники, и я могу быть тебе полезной. Тем более, что и спарапет — мой близкий родственник. Как его здоровье, как он себя чувствует? Удивительно, что он не передал тебе письма для меня.
Эти слова, казалось бы, произнесенные просто, так подчеркивались и были сказаны так раздельно, что Ашот окончательно смутился и пролепетал:
— Прости, княгиня, но он и сам не знал, по какой дороге я поеду, и по его приказу я выехал очень поспешно…
— Хорошо, князь, можешь не отвечать на другие вопросы, я спрашиваю только о здоровье спарапета..
Наступила тишина, как бывает в школе, когда ученик не знает, что ответить учителю, и не решается поднять головы. Наконец Ашот, собрав все свои силы и, как все робкие люди, сменив нерешительность на дерзость, поднял голову.
— Прости меня, княгиня, я не посланец и ни в какой Константинополь не еду, спарапет меня никуда не посылал, а мое имя вовсе не Нерсэ.
— Не удивительно, — сказала спокойно княгиня, не сводя, с него глаз. — В наше время путники имеют привычку для большей безопасности называть себя высокими особами. Меня удивляет только, что ты человек княжеского происхождения, о чем говорит твоя внешность и умение держать себя, стараешься скрыть, кто ты и как твое имя. Казалось бы, что тебе подобает для собственного достоинства представиться мне под своим именем.
— Мне нечего скрывать свое имя. Я сын Бабкена Сисакана, Ашот.
— Очень хорошо, вот так и подобает говорить отпрыску благородного рода Сисакан, с открытым лицом, как благородному человеку.
Снова наступило долгое молчание. Княгиня села на диван, пригласив и князя последовать ее примеру. Ашот хотел было выйти, но положение было безвыходное, и княгиня, пожалев его, протянула руку, желая вывести из неловкого положения.
— Ты, князь, возможно, приехал в эти края, чтобы узнать о судьбе одной знатной княжны, которая по высочайшему велению послана ко мне. Если ты это хотел знать, могу тебе сказать, княжна здорова и чувствует себя хорошо.
— Этого не может быть! — вскричал взволнованно Ашот. — У меня достоверные сведения, что эти палачи в холод и стужу везли несчастную девушку по горам и ущельям для того, чтобы бросить в тюрьму. Я приехал ее освободить!
— Все это ты можешь говорить спокойно и тихо, — сказала медленно княгиня. — Незачем слугам знать, о чем мы говорим. Скажи мне, пожалуйста, как же ты думаешь освободить княжну?
— Я прибегну к самым крайним мерам, сделаю все возможное и невозможное, чтобы только освободить ее из плена, — сказал юноша уже тише дрожащим голосом.
— Князь Ашот, твои слова, по молодости твоей, безрассудны и горячи. Я хотела, чтобы наша беседа принесла пользу и тебе и молодой девушке, которую ты собираешься защитить. Но я знала, что если кто-то собирается прибегнуть к «возможным и невозможным» мерам, то это не приводит к хорошему концу.
— Если бы и у меня было такое холодное сердце, как у тебя под твоим черным одеянием, если бы и у меня был такой спокойный и безмятежный взгляд, которым я мог заморозить и высмеять собеседника, я считал бы себя счастливым человеком.
Могу ли я быть довольным своей судьбой, когда вот уже два года ни сна ни покоя не имею. Заметив, что между моим отцом и будущим тестем возникают недовольства, я, предчувствуя несчастье, старался предотвратить беду. Поехал к католикосу в скит, где он жил в уединении, стал умолять его вмешаться, чтобы предотвратить кровопролитие. А он, устав от междоусобных ссор, отказал мне, сказав: «Я не католикос». Обратился к собору епископов и получил неопределенный ответ. Просил князей Багратуни и Арцруни, но они, погрязшие в разврате и развлечениях, не обратили внимания на мою просьбу, а остальные князья хоть ясно и не говорили мне, но в душе предпочитали междоусобную войну между сюнийскими князьями, чтобы воспользоваться потом их слабостью. Война началась, а я притворился больным, чтобы не участвовать в этом злополучном кровопролитии; а когда она кончилась этим ужасным несчастьем, я узнал, что братья невесты хотели выдать ее за зверя, а так как она сопротивляется, то решили сослать в монастырь.
Я обратился тогда к Сюнийскому митрополиту и снова к католикосу. А они стали убеждать меня быть скромным, терпеливым, покорным воле господней, увидели во мне пыл молодости, заметили во мне дьявольское наваждение и страсть, обещали молиться о моем исцелении, словно моя любовь к Заруи была злой напастью. В это время я вдруг узнал от приближенных католикоса, что княжна по его приказу послана в отдаленный монастырь на греческой границе.
И теперь ты, княгиня, ее тюремщица, говоришь мне, что ей хорошо, что она спокойна и довольна. Да ты нарочно вызвала меня, чтобы показать, что она здесь в этих высоких стенах, за этими железными воротами, среди этих вооруженных стражей и слуг. А она здесь, как труп в могиле, ей спокойно, хорошо, она довольна. Этой бедной, заживо похороненной девушке нехватало только такого прекрасного надгробия, как ты.
