— Ты молод, Гурген, и рассуждаешь, как молодой человек. У каждого свое горе. У тебя, как я предполагаю, есть сердечная рана, о которой ты никому не говоришь. А в моем родительском сердце другая тяжелая рана. Я потерял свою дочь Аригу. Я не говорю, не причитаю, как старуха, но каждый раз, входя в дом, видеть слезы ее матери и быть бессильным ее утешить, знать, что и она, как я, предпочитает смерть плену нечестивцев, — это невыносимо.
Гурген, я бы отдал тысячу таких областей, как Акэ, чтобы еще раз обнять Аригу и вернуть ее матери. Но, кто знает, где она, в каком состоянии, жива ли… О моя девочка! Неизвестность ужасна, Гурген. Прости мои слезы, они мое утешение в одиночестве, и я не хотел об этом рассказывать…
— Бедный отец!.. — сказал Гурген отвернувшись, чтобы скрыть слезы, ибо храбрые люди всегда чувствительны. — Теперь мне еще труднее будет расстаться с тобой.
— Как? Значит ты думал, что я вернусь домой? Никогда! Если бы ты остался на греческой границе, я тогда отправился бы искать свою дочь, чтобы избавиться от этой ужасной неизвестности.
— Где же ты собирался искать свою дочь?
— Сначала в области Апауник, а оттуда хотел ехать в Двин, где есть невольничий рынок. Если и там ее не найду, доберусь до самого Багдада.
— Тогда завтра же отправимся в Апауник, поищем девочку там, а если не найдем, поедем в Двин, где и решим, что дальше делать.
— Да благословит тебя бог, да сделает он тебя счастливым отцом.
— Дай бог нам удачи, это уже будет мне наградой.
Старик бросился на шею Гургену и расцеловал его.
На второе утро десять вооруженных всадников ехало по дороге в Апауник. Храбрые и расторопные спутники наших князей знали, кого расспрашивать по пути и о чем узнавать в селах и замках. Ехали они, не торопясь, тщательно разыскивая следы уведенной в плен девочки, стараясь задерживаться у крепостей, владельцы которых были арабами. Вахрич знакомился со странами и почти всегда приносил бесполезные вести, которые нередко смешили наших друзей.
Хотя восточное гостеприимство славится по всему свету, но арабы не всегда охотно принимают гостей-христиан.
Хосров и Гурген обычно выезжали в путь незадолго до наступления темноты, чтобы создать впечатление, будто едут издалека.
Однажды, разузнав об одной арабской крепости у подножья горы Цахик, они отправились туда и вскоре после наступления темноты подъехали к крепостным воротам. Несмотря на упорный стук, им никто не открывал. Тогда Гурген приказал одному из своих воинов стать ему на плечи, другому, более легкому по весу, вскочить на него и, добравшись до верха стены, спустить во двор веревку. Так и сделали, и маленький отряд вскоре оказался во дворе. Судя по полной тишине, трудно было понять — обитаема ли крепость. Но вот у подножья холма замерцал огонек.
После того, как Вахрич несколько раз попросил открыть двери, Гурген крикнул громовым голосом: «Ну, теперь хотите или не хотите, вы нам откроете двери»., Схватив огромный камень, он разбежался и изо всех сил ударил по дверям. Двери затрещали, в доме послышались громкие вопли. Гурген, не обращая внимания на них, повторил свой удар. Ворота не выдержали и с шумом повалились на землю. Тогда Гурген потер руки, взял щит и спокойно вошел в дом, громко приказав телохранителям потребовать света и угощения, если владельцы не хотят, чтобы замок был разрушен дотла.
Вскоре со светильником в руке показался какой-то угрюмый седой араб, нехотя пожелавший им доброго вечера. Вид у него был недовольный и робкий. Гурген, не обращая на это внимания, прикрикнул на него:
— Слушай, старик, смотри на меня, когда с тобой говорят. Что, в этом доме, кроме тебя, нет никого?
— Есть, князь.
— Зачем же тогда послали тебя? Ты старик, и тебе надо отдохнуть. Где же скрываются молодые? Как зовут твоего господина?
— Али Эрмени.
— Али, это хорошо, и Эрмени хорошо, если бы эти оба имени не стояли бы рядом. Приветствуй его от меня и скажи, что закон гостеприимства обязывает его выйти к нам, а не скрываться.
— Если он спросит, кто приветствует его, как вас назвать?
— Скажешь, друг друзей и враг врагов, чистокровный истинный эрмени[62].
Оставим наших друзей в комнатах для гостей и войдем за стариком в гарем, где в это время притаились в страхе все обитатели замка. Человек шесть вооруженных слуг стояли, вытянувшись у дверей. Их можно было принять за статуи, если бы они не дрожали всем телом.
