Мое пребывание в госпитале совпало с тяжелым положением в столице. 17 октября было решено отправить меня на самолете в Куйбышев, но администрация госпиталя уже 16-го эвакуировала всех больных. Ко мне дважды приходили с просьбой, чтобы я отправился 16-го поездом, говоря при этом: Зачем вам лететь на самолете? Мы вас лучше устроим поездом, дадим хорошее купе мягкого вагона. До Куйбышева двое суток езды поездом, а на самолете сейчас неудобно лететь. Я согласился ехать поездом. Однако сразу же, когда меня доставили в вагон, я почувствовал, что путешествие будет трудным. Мне предстояло ехать в поезде, составленном из приспособленных для этой цели маленьких дачных вагонов. Лежать я мог только на спине, и так как комплекцией природа меня, как говорится, не обидела, то разместить меня на вагонной койке не удалось, и меня положили прямо на пол в проходе вагона. К счастью, на вокзал приехал начальник тыла Красной Армии генерал-полковник А. В. Хрулев. По его указанию меня перенесли в вагон начальника эшелона и быстро отправили поезд.
До Рязани, однако, мы двигались больше суток и застряли там на неопределенное время. Мое состояние не улучшилось, а, наоборот, стало ухудшаться. Тогда я решил остаться в Рязани. Я попросил к себе через коменданта станции секретаря областного комитета партии. Секретарем Рязанского обкома в то время был Тарасов, очень отзывчивый и внимательный человек. Он приехал на вокзал, и я уговорил его снять меня с поезда и оставить пока здесь, в Рязани. Начальник эшелона, большой чудак, взъерепенился и не хотел отдавать меня. Пришлось местным властям дать ему расписку. Меня сняли с поезда и привезли прямо в кабинет секретаря областного комитета, отсюда я позвонил в Москву командующему военно-воздушными силами и попросил, чтобы меня немедленно отвезли самолетом в Куйбышев. Хотелось скорее вернуться в строй. К утру самолет уже был в Рязани, и меня отправили в Куйбышев. Здесь я попал в эвакуированную из Москвы кремлевскую больницу. Лечил меня профессор Спасокукотский. Дело пошло хорошо, беспокоила, однако, рана в плече. Профессор опасался газовой гангрены, так как все еще держалась температура.
На десятый день моего лечения, поздно ночью, произошел разговор по телефону с представителем Ставки. Я попросил вернуть меня в Москву, чтобы быть в курсе происходящих на фронте событий.
В Москве меня положили в госпиталь, размещавшийся в Сельскохозяйственной академии им. Тимирязева. Здесь, в московском госпитале, я простился навсегда с одним из лучших моих боевых друзей — начальником политуправления Западного фронта дивизионным комиссаром товарищем Д. А. Лестевым. В мою бытность командующим Западным фронтом он был членом Военного совета.
16 ноября он навестил меня, мы долго беседовали с ним. На следующий день Лестев прислал мне записочку с офицером из штаба фронта, приехавшим по делам службы в Москву. Приведу ее текст, потому что это было, пожалуй, последнее, что он написал в своей жизни.
Здравствуй, Андрей Иванович! Как здоровье? Желаю успеха. К тебе просьба пришли из своего неприкосновенного запаса папирос. Получилась с этим продуктом заминка. С приветом, от души желаю скорейшего выздоровления.
Д. Лестев. 17.11.41.
Я дал папирос офицеру и собирался уже вздремнуть, как вдруг в палату внесли на носилках человека, прикрытого белой простыней. На мой вопрос, кто это, мне сообщили, что это дивизионный комиссар Лестев.
— Ранен? — спросил я.
— Он уже умер, — ответил начальник госпиталя.
В условиях войны это случай по существу вполне обычный.
Тем не менее он потряс меня до глубины души. Вчера человек был полон сил, энергии, 20 минут назад я послал ему папирос, и вот Лестева нет в живых.
Мне рассказали, что Лестев поехал в одну из армий Западного фронта. Командный пункт армии был, к сожалению, размещен крайне неудачно — в домиках вдоль Можайского шоссе. Авиация противника непрерывно бомбила колонны войск, идущие по шоссе. Одна из бомб разорвалась против домика, где у окна стоял Лестев. Осколок бомбы величиной не более сантиметра попал Лестеву в затылок.
Я навсегда сохранил светлую память об этом прекрасном коммунисте и человеке, задушевном товарище, настоящем политработнике.
Вернемся, однако, к событиям на Брянском фронте.
9 октября, как уже говорилось, неожиданно атаковав противника, ударные части 13-й армии заняли Негино. Противник бежал в панике, бросив большое количество автомашин и боевого имущества. Однако он беспрерывно подвергал наши части сильным ударам с воздуха. 10 и 11 октября войска 13-й армии, развивая контрудар в намеченном направлении, вели упорные бои на тракте Глухов — Севск. Противник с большими потерями был отброшен к Севску.
