Он попробовал двигаться… Не тут-то было. Перевернуться со спины на живот не выходило — он словно бы прилип к полу и всё что ему оставалось — это смотреть в потолок. Он так бы и делал, если бы не боль, которая стала почему-то пульсирующей, жаля его от тупого ниспадания до пика раз в два-три мгновения — секунды… «Пики» эти — острые — раскаленные и жаляще-вкручивающие — с каждым циклом всё выше и горячее, а «спады» боли нисколько не прекращают, превращая ее всего лишь в тупую, обволакивающую и вязкую, липкую… Он вдруг перестал видеть. Миг, еще один, и еще: он снова не может не кричать, только теперь кричать не удается: боль настолько сильна, что он попросту не в силах произнести ни звука… На живот словно бы взгромоздили — нет, скорее раскатали по нему — пятисоткилограммовую плиту… Всё бы ничего (!), но «плита» начинает разогреваться и втекать в него, одновременно растягиваясь внутри тела, кромками пробивая себе путь — к груди, рукам, ногам, а потом — шее, отчего позвоночник, кажется, «вытягивается» в ровную струну, игнорируя отныне свои естественные изгибы… Так… Секунды явно отказываются походить одна на другую и спустя еще несколько мгновений он чувствует судороги: сначала — голова, шея, затем конечности — руки и ноги, до этого безвольно «вклеенные» в пол… А еще через миг-другой он почувствовал кости: теперь он точно знал, сколько у него их в скелете. Казалось, они решили пообщаться между собой теснее, чем самые близкие друзья: сначала затеяли тереться друг о друга суставными поверхностями, а затем стали попросту вонзаться одна в другую — попарно и более, пока, наконец, не впились все и одновременно во все. Сознания он не утрачивал: не шевелясь лежал с широко раскрытыми, ничего не видящими глазами. Самым ошеломляюще ужасным было то, что он отлично соображал: мыслепоток не утратил скорости и глубины, ему всё время неслись в голову самые разнообразные мысли — целиком и отдельными смыслофрагментными конструкциями — каждая такая мыслеформа жалила ничуть не хуже, а даже лучше и точнее, чем физические проявления мучений: ему хотелось тишины, однако скорость мышления и не думала замедляться, а напротив — ускорялась всё быстрее с каждой секундой, вонзая свои иглы — предложения, словосочетания, отдельные слова — чаще и чаще, и с каждым разом — глубже. «Мне конец» — понял он. Мысль эта пришла не словами, а ощущением. «Скорее бы» — постулировалось вдогонку…
Сколько всё это продолжалось — неизвестно…
Когда он в очередной раз смог видеть, холодильник с распахнутой дверцей находился от него, лежащего на полу, примерно на расстоянии вытянутой руки. Он, кажется, пришел в себя только благодаря свежести, доносящейся из продуктовой камеры… Ему дико хотелось пить. Еще он понял, что лежит на животе, а руки вытянуты вперед: ладони касаются пола, который кажется очень теплым, едва ли ни горячим. Или это он так похолодел? Холодильник по обыкновению практически пуст, если не считать десятка яиц на дверце, початого пакета молока, нескольких пакетиков с комбинированными специями, двух коробочек лапши быстрого приготовления, солонки с солью, пол-литровой бутылки подсолнечного масла и пачки сахара-рафинада.
«Бери пакет и пей! Не тяни…» — донеслось из глубины — скорее даже со дна — черепной коробки… Мысль была физически болезненной, у него сложилось впечатление, что с мозга накануне содрали внешнюю оболочку, отчего он, похоже, стал чувствителен, словно только что лопнувшая мозоль… Однако было и нечто, чему он почему-то возликовал: в голосе — внутри своего разума — он узнал знакомые тембры: с ним опять говорила его новая знакомая… «По малой нужде, что ли, отлучалась?!» — с негодованием заметил рассудок, недавно переживший такое. «Где ее носило, сволочь, а?!»
«Пей! Скорее. Если не выпьешь, секунд через пятьдесят всё это начнется по новой! И ты уже вряд ли что-либо выдержишь…» — только и «ответила» девушка.
