В глубине души успех своей миссии Боб считал весьма сомнительным. Слишком уж поспешные выводы привели к тому, что было принято решение послать его к арабу. Да, по своим морально-волевым качествам Али мог вполне решиться на такую операцию и даже выступить в роли организатора. Степень его страсти к живописи могла сравниться только с любовью к деньгам или даже превосходила её, поскольку деньги на картины он обменивал охотно, а об обратном процессе Боб ничего не слышал. Но недостаток времени, в условиях которого приходилось действовать людям в Вашингтоне, привел к тому, что провести нормальную, регулярную тайную операцию не представлялось возможным. Боб знал, как нужно поступать в таких случаях. Лицо, вызывающее интерес Управления подвергалось полнейшей проверке, начиная интимными привычками и заканчивая банковскими операциями. Слежка, прослушивание телефонных переговоров, по возможности перлюстрация корреспонденции — все средства хороши, если ведут к цели. И не всегда, но в подавляющем большинстве случаев что-нибудь да выплывало. Почти наверняка. Просвечивая столь подробно даже самых невинных людей, можно установить множество фактов, которые им хотелось бы скрыть, а невинные люди нечасто попадали в поле зрения ЦРУ. Боб был уверен, что будь в распоряжении здешней резидентуры Управления хотя бы неделя, компромата на Хасана набралось бы предостаточно. И если он имеет отношение к картинам с испанской выставки, это стало бы наверняка известно. Но сейчас, на основании намеков и полутонов, которые навели на араба подозрение, гарантировать его причастность к делу не мог никто. И Квинн отдавал себе отчет, что после беседы с Али ясности может и не прибавиться. С такими жалкими уликами многого не добьешся. Поэтому-то всё зависит от него, Роберта Теренса Квинна, от его способности вести игру, определять беседу, льстить и запугивать, просчитывать ходы соперника, подлавливать его на противоречиях и угадывать его мысли. Жизнь трехсот людей зависит от него, худого и невысокого человечка, который более всего опасался неудачно упасть и что-нибудь сломать в местах старых травм. Пирамида разыгрывающейся трагедии достигла своей вершины и над нею уже ничего не было. Форвардом в игре сейчас становился он. И не в последнюю очередь именно поэтому Боб любил свою тайную профессию.
Стрелка указателя уровня топлива опустилась уже довольно низко, хотя по данным бортового компьютера, на рассчитанную дальность полета его вполне должно хватить. Хорев включил насос и перекачал содержимое подвесных топливных баков в основные, где для него уже нашлось место. Отстреливать пустые баки сейчас майор не стал, чтобы не привлекать внимания преследователей и не показать, что помимо того, что им известно, он имеет ещё и свой, личный, ни с кем не согласованный план. От баков он избавится непосредственно перед тем, как „Боинг“ получит свою ракету и майор почти уже не сомневался, что так оно и будет. Вера в успех операции с картинами оставляла его всё больше и больше, но он практически не жалел об этом, слишком велика была опасность и незаметно, но верно накапливающийся стресс от полета, чтобы думать обо всем. Потом, потом будет время… или не будет. „Странно, но Матвееву я до сих пор верю! Или это самоуспокоение? Вряд ли.“ А там… Баки на мини-парашютах опустятся на землю, но много раньше, нежели они её достигнут, всё решится. Во рту пересохло и скулы как-то неприятно сводило, но последними каплями воды майор запил последние таблетки для поддержания бодрости. Его преследователи всё также держались позади и рядом с ним в полной темноте, не включая прожекторы, чтобы не выдать себя „Боингу“. Очевидно, в предписаниях секретности ничего не изменилось. Один раз Хорев попытался прослушать их переговоры с землей и между собой, но перебрав все известные частоты своей части, оставил эти попытки, не найдя ничего, кроме треска и шумов. Очевидно, переговоры кодировались — неплохо придумано. То, что посланные на перехват не включали бортовых огней, майору пришлось по душе. Это как-то уравнивало их всех, пять однотипных истребителей, пронзающих ночь, одинаково темных и готовых к бою. Казалось, что не было его, Хорева, „плохого“, и остальных, „хороших“, а просто ночь, в которой все равны. Облучать его радарами боевого наведения так никто и не рискнул и в глубине души майор поапплодировал разуму тех, кто принимает решения на земле. Ибо в этом случае он бы стрелял не медля, чтобы успеть катапультироваться самому ещё до того, как ракета настигнет его собственную машину. Даже далекий сообщник не знал, как жаждал майор настоящего боя. Но всё казалось спокойным. Луна взошла высоко и лайнер, и без того ярко светящийся сквозь свои иллюминаторы, лежал перед ним как на ладони. Радиотелефон, который Хорев переложил себе на колени, по-прежнему молчал. А это означало, что самое интересное ещё впереди.
