Письмо выпало из ослабевших пальцев, спланировало на пол. Я стоял, будто громом пораженный, комкая кулаки, сдерживая непрошеные слезы. С замиранием сердца я потянулся к злосчастной коробочке, что жгла грудь через внутренний карман сюртука. Открыл — и едва не взвыл от разочарования. Медальон лежал внутри, тускло поблескивая гранями. Медальон в форме сердца, что я выбирал с такой любовью и надеждой.
Еще несколько часов назад он казался мне символом грядущего примирения, знаком моего искреннего раскаяния, залогом ее прощения. А теперь… Теперь он стал горьким напоминанием о моей глупости и самонадеянности.
Медальон жег ладонь будто раскаленный уголь. Я сжал его так, что острые грани впились в кожу до крови. Боль отрезвляла, приводила в чувство, заставляла трезво взглянуть на произошедшее.
Я вернулся в кабинет, рухнул в кресло, обхватил голову руками. В висках стучало, горло сдавило спазмом. Лучано с готовностью плеснул мне вина, придвинул к губам кубок. Но меня мутило от одной мысли о выпивке. Сейчас бы не глоток — целую бочку опрокинул, лишь бы загасить эту раздирающую боль в груди.
Друг озабоченно заглянул мне в лицо, отставил вино.
— Слушай, Марко, да ты никак всерьез втрескался? Вот уж не думал, что тебя проймет! Ну ничего, авось еще свидитесь. Мало ли девиц на свете — сегодня одна, завтра другая. Через неделю и думать забудешь об этой синьорине, как там ее…
Я вскочил как ужаленный, сгреб Лучано за грудки. Лицо его побелело, глаза испуганно округлились. Но мне было плевать. Я тряс его как грушу, рычал в перекошенное от страха лицо:
— Молчи, идиот! Ни черта ты не понимаешь! Элизабет — она… Она одна такая. Единственная. Я люблю ее, слышишь? Люблю! И ни за что не смирюсь с тем, что потерял. Хоть на край света за ней пойду, из-под земли достану!
Лучано трепыхался в моей хватке, бормотал испуганно:
— Тише, тише, Марко! Господь с тобой, разве ж я против? Ежели приспичило — догоняй свою зазнобу, вези домой в охапке. Кто ж тебе не даст-то? Только это… Поостыл бы сперва. А то больно уж глаза у тебя шальные. Наломаешь дров по горячке…
Я разжал пальцы, и друг с облегчением сполз по стенке. Потирая ладонью горло, он опасливо покосился на меня. А я стоял посреди комнаты — растерзанный, раздавленный, уничтоженный. Мысли путались, разбегались как тараканы. В голове билась только одна мысль — найти ее. Вернуть. Все исправить.
Схватив со стола дарственную, я скомкал ее и швырнул в камин. К черту эти подачки, к черту наследство! Единственное мое богатство сейчас мчалось прочь, навстречу новой жизни. Жизни, в которой мне нет места.
Но я так просто не сдамся. Отправлюсь за ней хоть на край земли. Брошусь в ноги, вымолю прощение. Заслужу, верну ее любовь. Даже если придется ползти за каретой, цепляясь за колеса. Даже если…
Лучано, кряхтя, поднялся с пола. Отряхнул сюртук, одернул манжеты. Покачал головой, глядя на мое перекошенное лицо.
— Ох, Марко, Марко… Подумать только! Зарекался ведь — никаких баб, кроме шлюх да содержанок. А тут поди ж ты — втюрился как мальчишка. Чую, добром это не кончится. Ох, не кончится…
С этими словами он подхватил со стола кувшин, плеснул себе вина. Залпом осушил кубок и, вытерев рот рукавом, вышел вон. А я так и остался стоять посреди комнаты — страдающий, мечущийся, полный решимости. Элизабет, я найду тебя. Найду — и больше не отпущу. Клянусь всеми святыми — верну тебя, даже если это будет стоить мне жизни.
Найду хоть на краю света, верну любой ценой. Брошу все: бордель, дела, чертову Венецию. Поеду за ней даже на край света.
А там — будь что будет. Я буду бороться до последнего. Унижаться, гнуть спину, ползать на коленях. Сделаю все, чтобы вернуть любимую женщину. Ведь только с ней моя жизнь обретает истинный смысл. Только ради Элизабет стоит жить и сражаться.
И будь я проклят, если снова оступлюсь! На сей раз не предам, не совершу прежних ошибок. Буду беречь свою любовь пуще зеницы ока, защищать от всех невзгод.
