– Арестовать папу? За что? – переспрашивает Карен, явно не понимая, о чем таком говорит Натали.
Натали не отвечает и начинает раскачиваться еще сильнее.
– Дорогая, не переживай, – говорит Карен. – Я уверена, что все в порядке. Может, у него просто возникли какие-то дополнительные вопросы. Я приготовила лазанью. Она в холодильнике. Подогрей ее в микроволновке пару минут и не забудь накрыть бумажным полотенцем.
Натали вешает трубку и еще долго глядит на вырезки, не сводя глаз с напечатанного в местной газете портрета Мо. Я знаю, что она гадает, действительно ли Мо ее предала. Она изо всех сил прижимает к глазам ладони, словно пытаясь замазать эту мысль, стереть то, что она сделала, но мне кажется, что даже Натали понимает: некоторые вещи уже нельзя изменить.
Я возвращаюсь в травмпункт и слышу, как Карен говорит:
– Дорогой, ты уверен, что все в порядке? Ты плохо выглядишь.
Она права. Кожа у Боба пепельно-серая, он выглядит так, словно его мутит.
– Все в порядке. Куда подевалась эта чертова медсестра?
– Натали говорит, что у нас дома был капитан Бёрнс. Он хотел поговорить с нами. Как ты думаешь, в чем может быть дело? Может, он собирается снова начать поиски Оза и думает, что мы могли бы помочь? Я с удовольствием помогу. Мы можем провести еще одну пресс-конференцию. Что ты об этом думаешь? Можем даже собраться все вместе, созвать друзей, соседей, поехать туда, отправиться его искать. Я могла бы все организовать, создать страницу в «Фейсбуке», обзвонить местные газеты, чтобы в них напечатали статью о нем. Так ужасно, что его до сих пор не нашли. Что ты думаешь?
– Я думаю, что Оз мертв, и все, – шипит Боб. – Он умер. Его нет. Что было, то было, но все позади. И нет, я не думаю, что тебе стоит устраивать очередной гребаный крестовый поход и пытаться его найти. Где эта хренова медсестра?!
Карен отскакивает от него как ошпаренная и решает поискать медсестру. Она нетвердой походкой выходит за занавеску, отделяющую койки в приемной друг от друга, и чуть не сталкивается с капитаном Бёрнсом: тот как раз идет к их закутку.
– Миссис Голд, – говорит Бёрнс. – С вами-то я и хотел поговорить.
Мама сбрасывает одеяло и выходит из спальни. Через десять минут она уже сидит за кухонным столом с чашкой кофе в руках, раскрыв ноутбук. Она находит выпуск новостей с записью пресс-конференции в больнице и смотрит выступление Боба: его лживый рассказ, его искренний призыв помочь с поисками.
Она сидит на краешке стула, не сводя глаз с Боба, потом переводит взгляд на Натали, которая стоит у него за спиной. Мама не плачет, не злится. Она безучастно смотрит на экран, держа одной рукой чашку кофе. Ладонь другой руки рассеянно сжимается и разжимается, и я понимаю, что она думает о том же, о чем я сама думала чуть раньше. Можно ли винить Боба в том, что он проявил слабость, оказался предателем? И действительно ли то, что сделала она, простить можно, а то, что сделал он, – нельзя?
Так странно, что я знаю, о чем именно она думает. Я не читаю мысли, у меня нет сверхъестественных способностей, но в нынешнем положении я вижу и осознаю куда больше, чем пока я была жива. Я вижу то, чего никогда прежде не замечала. Когда я была жива, то никогда по-настоящему не обращала внимания на своих близких. Мы все существовали рядом друг с другом, каждый в собственном мире, словно прозрачные пузырьки на экранной заставке компьютера, что без конца отскакивают, отлетают друг от друга: они меняют траекторию других пузырьков, но им самим нет до этого совершенно никакого дела.
Теперь же стоит мне присмотреться, как я сразу все вижу. Как мама слегка косит глазами, как у нее опущены плечи, как напряженно она смотрит на Боба на экране, как смягчается ее взгляд, когда она переводит глаза на Натали. В мельчайших, почти незаметных деталях проявляется все то, о чем она не говорит: ее обида и разочарование, сожаление и чувство вины. Мама смотрит на Боба без ненависти, но я чувствую, как она ненавидит себя за то, что думала, что любит его, чувствую неимоверную тяжесть, которую она ощущает из-за того, что он ее предал.
Только теперь я вижу, что мама замечательно умеет скрывать свои мысли, не выдает их ни выражением лица, ни единым словечком. Вот почему она потрясающий адвокат. Но по этой же причине многие считают ее стервой. Только теперь, когда я вижу ее по-настоящему, я понимаю, насколько неправильно так считать.
Слышится тихий стук в дверь, ведущую на задний двор. Мама удивленно вскидывает голову. Сейчас три часа ночи. За стеклянной дверью стоит Боб. На нем джинсы и старая толстовка Университета Южной Калифорнии, слишком тесная в поясе – то ли оттого, что за последние двадцать лет у Боба вырос живот, то ли оттого, что за эти двадцать лет толстовка села от регулярной стирки, то ли по обеим причинам. Лицо у Боба алеет от выпивки, волосы спутались и торчат в разные стороны, рука перебинтована.
