В одно мгновение полностью

Я закрываю глаза и посылаю признание в любви лучшей подруге, о какой только может мечтать девчонка. Ты – самый замечательный скарабей в мире, говорю я и улыбаюсь. Мы с Мо придумали этот комплимент давным-давно, когда узнали, что насекомые – самые сильные животные на Земле. Как бы мне хотелось быть рядом и видеть все, что с тобой случится! Я замираю и пытаюсь понять, угадать, что ждет Мо в будущем, но не вижу ничего, кроме великого множества вариантов. Так что я просто говорю: Лети, Мо, лети прямо к звездам, к Луне или даже к другой вселенной, сияй так ярко, чтобы все вокруг тебя слепли, и, хотя меня нет рядом, неси меня с собой, но я хочу быть для тебя легкостью, а не бременем…

Я замолкаю, почувствовав, что Хлоя смотрит на меня. С замиранием сердца я вижу, как она склоняет голову к плечу и чуть заметно улыбается. Она отводит глаза и снова принимается что-то писать в своем блокноте.

Мне не дано знать, сколько еще пройдет времени – день, месяц, год, – но, когда пробьет час, я буду готова.

Через два часа после ухода Боба мама выехала в Биг-Бэр. Она проникает в коттедж бесшумно, словно грабитель.

– Джек! – зовет она.

Вэнс резко просыпается, скатывается с дивана, вскакивает, хватает со стола резную фигурку оленя и заносит ее над головой, чтобы сразить непрошеного гостя. Мама включает свет, видит застывшего в угрожающей позе Вэнса и вопит от ужаса.

– Миссис Миллер? – удивленно тянет Вэнс.

Фигурка оленя замирает в паре сантиметров от маминой головы. Мама продолжает вопить. Она его не узнает. Из спальни, грохоча костылями, вываливается папа:

– Энн?

Мама переводит глаза с Вэнса на папу и обратно.

– Вэнс?

– Ага, это я, – говорит Вэнс.

Меня совершенно не удивляет, что мама его не узнала. Он в одних семейных трусах, золотистые волосы выгорели на солнце, к тому же его вообще не должно здесь быть.

Когда он ставит на место деревянного оленя, мама замечает его пальцы, переводит взгляд на изуродованные уши. Вэнс поворачивается к ней, и тут она сгребает его в объятия, обхватывает за талию, прижимается головой к его голой груди. Он ошеломленно обнимает ее в ответ.

Мама отстраняется, шмыгает носом, останавливая стоящие в глазах слезы, и треплет его по щеке.

– Я так рада, что ты в порядке, – говорит она.

Вэнс оцепенело кивает.

– Что ты тут делаешь, Энн? – спрашивает папа, стараясь, чтобы его голос звучал неприветливо, но я все равно замечаю в его тоне радостные нотки. Папа быстро расправляется с непрошеной радостью в голосе и бесстрастно заявляет: – Уезжай. Я же сказал, мне нужно время, чтобы все обдумать.

– Нет, – говорит мама, подходя ближе, и встает прямо перед ним.

Папа выпрямляется, насколько ему позволяют костыли. На нем старые треники и драная футболка. Поход в прачечную явно не вписан в их с Вэнсом режим дня.

Мама выпячивает подбородок. От волнения все ее лицо напряжено, губы подрагивают.

– Нет, – снова говорит она. – Я не позволю тебе вот так от меня отвернуться.

– Энн, мне нужно…

– Нет. Нам… НАМ! – шипит мама и тычет пальцем в папу, а потом в себя. – Нам нужно пережить это вместе. Там, под горой, я тебя не бросила, так что теперь ты не можешь бросить меня.

– Дело не в этом.

– Как раз в этом. Все дело в том дне. Ужасном, жутком дне. Финн умерла. Оз умер. Ты был прав, я не должна была оставлять Оза с Бобом.

– Зачем ты приехала? – ревет папа. Мамины слова ударили его как хлыстом. – Что натворил этот козел?

– Он облажался, – отвечает мама, совершенно не испугавшись папиной ярости. – Точно так же, как мы с тобой. – Она указывает на Вэнса. – Точно так же, как он. И как Хлоя. Мы все облажались, и ты не имеешь никакого права винить меня или бросить меня из-за этого.

Папа щурит глаза. Он похож на бешеного гризли. Его сильно отросшие немытые волосы слиплись и торчат во все стороны, глаза красные от алкоголя и недосыпа.

Мама прекрасна. Благодаря бегу она выглядит подтянутой, как девчонка. У нее давно уже не было таких длинных волос; сегодня она собрала их на затылке в нетугой узел, открыв высокие скулы и большие глаза. Она сейчас очень похожа на Хлою. Несмотря на свою ярость, папа не может отвести от нее взгляд.

Мама делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и дрожащим голосом продолжает:

– Мы. Всегда были мы. Вот что помогло нам дожить вместе до этого самого момента, и теперь ты просто не можешь нас бросить.

– Что он сделал? – грохочет папа, не желая отвлекаться от Боба, и я радуюсь тому, что Боб сейчас в трех сотнях километров отсюда.

Мама пропускает его вопрос мимо ушей.

– Знаешь, что заставляло меня идти вперед в тот самый день?

Папа яростно раздувает ноздри.