– Ты, – говорит мама. – Ты и твоя дурацкая философия из печенек с предсказаниями, которой ты вечно бравировал перед девочками.
Папа переводит глаза на окно. Его ярость уступает место другому, более сильному чувству, которое сложно описать. За окном рассветные лучи солнца освещают последние лоскутки обледеневшего снега мерцающим белым сиянием.
– Мне нельзя было оставлять Оза, – продолжает мама. – Теперь я это понимаю. – Она вдруг замирает и тихо охает, поднося руку ко рту. – Нет, не так, – бормочет она скорее самой себе, чем папе. – Я и тогда понимала. – Ее глаза бегают из стороны в сторону. – Поэтому я с ним не попрощалась. – Она отшатывается назад, хватается за спинку дивана, чтобы не упасть. – Понимала, но все равно ушла.
– Ради бога, Энн, ты о чем? – спрашивает папа, вновь клокоча от ярости.
Мама поворачивается к нему.
– Я сделала выбор, – говорит она. – Такой же, как когда отдала сапоги Мо, а не Натали. – Она сжимает и разжимает руку и ничего не говорит, но я знаю, что она думает про Кайла.
Папа мотает головой. Он злится и ничего не понимает.
– Я сделала выбор, – повторяет она. – Я знала, что не могу взять Оза с собой, и знала, что оставлять его небезопасно, но все равно ушла.
Папа закрывает глаза, словно его обвинениям нашлось подтверждение, и я вижу, как загорается последняя ниточка, связывавшая моих родителей. Но, похоже, шелк не горит, потому что тут в разговор вступает Вэнс:
– И спасли всех остальных. И знаете, мистер Миллер, не в обиду вам будет сказано, но вы совсем с катушек съехали. – Вэнс поворачивается к маме. – Ну правда, он совсем с катушек съехал.
Мама безуспешно пытается улыбнуться.
– Нет, я серьезно, мужик, ты вообще понимаешь, какой подвиг совершила миссис Миллер? Мне жаль, что вы потеряли Оза, но она не виновата, что ей пришлось его бросить. У нее был выбор – оставить его и добраться до дороги или сидеть там и сдохнуть вместе со всеми. Но тогда всем нам была бы хана – и вам, и мне, и Хлое, – всем. Если честно, пора вам уже трезво взглянуть на вещи.
Папа изумленно смотрит на него. Вэнс не обращает на него никакого внимания. Он подходит к маме и напряженно, с явным волнением смотрит на нее.
– Как Хлоя? – спрашивает он.
Папа на миг забывает о своей ярости и с таким же волнением смотрит на маму. Тревога за тех, кто выжил, пересиливает его скорбь по умершим.
Мама гладит Вэнса по щеке. У нее в глазах стоят слезы. Она невероятно рада тому, что он жив и сейчас стоит перед ней.
– Приезжайте и сами увидите, – отвечает она. – Через две недели, в воскресенье, на Пасху. Я приготовлю окорок. – Она смотрит на папу. – Мне бы хотелось, чтобы вы оба приехали.
Папа ничего не отвечает, но я отчетливо понимаю, что про себя он недоверчиво хмыкает. Мама хмуро оглядывает его с ног до головы.
– Ужин в шесть. Не опаздывайте. И бороду сбрей, вид у тебя как у горного козла.
Мама отворачивается, и Вэнс провожает ее до двери. Только я вижу, как папа с едва заметной улыбкой почесывает свою заросшую бородой шею.
– А Хлоя будет не против, если я приеду? – напряженно спрашивает Вэнс, и в его голосе звенит надежда.
Мама снова гладит Вэнса по щеке:
– Она не меньше меня будет рада увидеть, что у тебя все в порядке.
И я чувствую, что ее слова вселяют в него веру. Он делает глубокий вдох, расправляет плечи. У меня в горле застревает комок: даже не верится, что я так за него переживаю.
Едва дверь коттеджа захлопывается у мамы за спиной, как папа говорит:
– Мы не поедем.
Вэнс резко поворачивается к нему.
– Мы еще не нашли Оза. Пока не найдем, никуда отсюда не двинемся.
Через час после маминого отъезда папе звонит капитан Бёрнс. Еще через двадцать минут Бёрнс сидит рядом с папой на диване в коттедже и рассказывает, в чем именно он подозревает Боба. Вэнс сидит напротив в кресле-качалке и тоже слушает.
Бёрнс говорит, а у папы сжимаются кулаки, напрягаются мышцы рук, каменеет лицо, темнеют глаза. Он сидит весь подобравшись, словно готовый к прыжку лев. – Джек, позвольте мне самому решить этот вопрос, – говорит Бёрнс, понимая, что папа прямо сейчас готов сорваться с места, ринуться в Лагуна-Бич и разорвать Боба в клочья.
Папа дергает подбородком.
– Просто подумайте, – продолжает Бёрнс. – Если вы натворите глупостей, оскорбите его или, хуже того, нападете, шансы на обвинительный приговор уменьшатся, а вам самому тоже придется предстать перед судом.
Папа весь красный. Его лицо так пылает, что мне кажется, он сейчас просто взорвется. И все же ему удается кивнуть. Хотя сейчас ему больше всего на свете хотелось бы растерзать Боба, он понимает, что Бёрнс прав. А еще он понимает, что обвинение в таком тяжком преступлении, как причинение смерти по неосторожности, просто уничтожит Боба – в отличие от побоев.
