День сегодня чудесный. В небе висят пухлые весенние облака, похожие на попкорн, солнце отражается в океанской глади, теплый ветерок шепчет, что скоро наступит лето. Вдоль берега к югу плывет с десяток яхточек, на пляже загорают и плещутся в волнах сотни туристов, щедро перемазанных кремом от загара.
Хлоя переходит дощатую дорожку, идущую вдоль пляжа, садится на песок, бросает взгляд на океан, а потом поднимает голову к солнцу, подставляя лицо под его яркие, теплые лучи.
И в этот миг я чувствую, как она меня отпускает, как связь между нами слабеет и Хлоя медленно, с легкой улыбкой отдаляется от меня. Не стирая катящуюся по щеке слезинку, она подносит ладонь к губам и посылает мне прощальный воздушный поцелуй.
Она стоит перед нашей входной дверью. Ей явно неловко, и она пристально смотрит в землю, переминаясь с ноги на ногу. На ней кашемировый свитер и широкие брюки в елочку, словно позаимствованные из какого-то другого времени, предназначенные для какого-то другого места.
– Джойс? – говорит мама, с любопытством глядя на миссис Камински.
Мама Мо держит в руках большой коричневый конверт, вроде тех, что продаются на почте, с пузырьками на внутренней стороне. Судя по тому, как миссис Камински держит этот конверт, в нем лежит что-то важное. Интересно, что там.
– Зайдете? – спрашивает мама, открывая дверь пошире.
Миссис Камински качает головой и еще крепче вцепляется в конверт, так что он мнется.
– Я не сразу поняла, – говорит она, бегая глазами по сторонам и старательно не глядя на маму.
Она говорит так тихо, что маме приходится нагнуться вперед, чтобы расслышать ее слова. Мама распрямляется и наклоняет голову набок, а миссис Камински протягивает ей конверт. Мама его не берет и даже делает шаг назад, так что конверт нелепо повисает в пустоте между ними.
– В больнице, – продолжает миссис Камински, – меня спросили, что делать с вещами, в которых Морин туда привезли.
Я вижу, как мама застывает, но миссис Камински этого не замечает. Она слишком сосредоточена на том, ради чего пришла.
– Я не обратила внимания. Не сразу поняла, – повторяет она.
Конверт слишком маленький, одежда бы в него точно не влезла. Он размером с листок бумаги и толщиной не больше пальца.
– Я сказала им, чтобы они все выбросили, – говорит она. – Чтобы ничего не возвращали. – Ее голос надламывается, и я понимаю, что она едва сдерживает слезы. – Мне не хотелось держать в доме воспоминания о тех ужасных днях.
Мама скрещивает руки на груди. По ее мрачному виду я понимаю, что больше всего на свете ей сейчас хочется, чтобы миссис Камински поскорее ушла. По левой щеке миссис Камински стекает слеза. Она утирает ее свободной от конверта рукой.
– Я обнаружила это только сейчас, – говорит она и еще дальше вытягивает руку с конвертом, все еще не глядя на маму. – Муж забрал это из больницы и оставил у себя на работе… – Она замолкает, рука с конвертом дрожит.
Спустя пару секунд, поняв, что мама и не думает забирать у нее конверт, миссис Камински прижимает его к груди и открывает. Она вытаскивает из него листок бумаги и мой мобильный телефон. Мама отшатывается при виде темно-синего чехла с фосфоресцирующей надписью: «Все мы черви. Но мне кажется, что я – блистательный червь».
Чехол для телефона мне подарила Обри. Она привезла его из Лондона, куда ездила на последнем курсе университета. Это слова Уинстона Черчилля. Обри сказала, что, увидев чехол, сразу подумала обо мне. Я думаю, это одна из самых приятных вещей, которые мне кто-либо когда-либо говорил. Мне нравился мой синий чехол, и я часто повторяла эту цитату.
Мама мотает головой, но миссис Камински уже читает, не поднимая глаз от бумажки:
– «Список вещей, утилизированных по просьбе пациентки Морин Камински. – Она делает глубокий вдох, стараясь сдержать эмоции, и продолжает: – Сапоги кожаные коричневые. Колготки черные. Джинсы синие. Свитер красный. Толстовка темно-красная с эмблемой футбольной команды старшей школы Лагуна-Бич. Зимняя куртка с капюшоном темно-синяя. Тренировочные штаны серые. Носки черные. Носки шерстяные полосатые».
Она замолкает, шмыгает носом, стирает еще одну слезинку, поднимает глаза на маму – всего на мгновение. Она не может заставить себя смотреть на мать, лишившуюся того, что она сама так сильно боялась потерять.
– Пока я не нашла это, – нетвердо говорит она, – я не понимала, что вы сделали.
Мама поджимает губы, так что подбородок выезжает вперед, и я боюсь, как бы она не захлопнула дверь прямо перед лицом миссис Камински. Но она этого не делает. Она стоит совершенно неподвижно, а миссис Камински, сама того не понимая, продолжает ее истязать.
– Простите, что я раньше этого не поняла. Что я только сейчас все осознала. – Она убирает листок и телефон обратно в конверт, тянется мимо мамы и кладет конверт на столик за дверью. Не поднимая глаз, отходит назад. – Спасибо, – шепчет она, хотя ее слова совершенно не передают того, что она на самом деле чувствует.
