— Ну как, Сергеич, самочувствие? Горячо, горячо говорил ты на собрании. Не очень последовательно, правда, но горячо. — Денисенко, видимо, был в прекрасном настроении. Он с удовольствием подумал о чем-то, потом как будто спохватился: — Постой, ты же сегодня до семи. Почему домой не идешь?
— По тому же самому, почему и ты с начальником, — с неприязнью ответил Ковалев. — Ты сам не догадался?
— Из-за Маркина? — Секретарь ничуть не обиделся. Он доверчиво улыбнулся Ковалеву, потом сразу озабоченно наморщил лоб, словно только что вспомнил о своей неразрешимой задаче, и задумался. — Говоря откровенно, ты, Сергеич, очень уверен в Маркине?
— Я уже говорил и повторяю: Маркин украсть не мог. Ничего общего с уголовниками он не имеет. Если и воровал, то один Бельский. А как Яхонтов притянул сюда и Маркина, я не знаю.
— Так-так… Да-а… — Денисенко опять не заметил раздражения. Он с минуту постоял, сказал в раздумье: — Ну-ну… Добро… — и вышел.
Через несколько минут Ковалева позвали к Трайнову. У начальника были Денисенко, Скорняков, двое участковых.
— Ну? — встретил его Трайнов. — Слышал, ты и вечер решил поработать? Бери дело Степановой, — кивнул он на бумажку. — С участка Сафронова, ты знаешь. Она опять подала заявление. Берешь? Тут ведь по линии профилактики, — он подмигнул и засмеялся. — По твоей части.
«Ну вот, сначала пистолет хотели отобрать, — выходя, вздохнул Ковалев, — а теперь как ребенку скорей соску в рот, чтоб не плакал… утешают… Дожил!..»
Он вздохнул, сел за стол, подпер руками голову и постарался думать о Степановой: почему она не пришла до сих пор, если ее вызвали повесткой к семи?
Несколько лет назад у Степановой погиб муж, полковник авиации. От мужа у нее остался сын Миша, которому была назначена большая пенсия. Несколько раз Степанова подавала заявления, в которых писала, что сын ее совершенно не слушается, отбился от рук, завел знакомство с уличными мальчишками и таскает из дому вещи. Подав такое заявление, Степанова через несколько дней требовала его обратно. Сафронов пожимал плечами и с удовольствием возвращал. А через некоторое время все повторялось. Сейчас перед Ковалевым лежало очередное заявление Степановой, где она писала о краже золотых часов с браслетом. Миша кражу отрицал, отказывался сказать, куда их дел. Мать просила принять «соответствующие меры». Причем какие именно меры в заявлении не указывалось. Заявление показалось майору двусмысленным.
— Ну что ж, не идет так не идет, — майор снял трубку телефона и набрал номер Степановой.
— Алло. Вам кого? — услышал он строгий мальчишеский голос.
Майор слушал, молчал. В трубку подули.
— Алло. Нажмите кнопку. Вам кого?
— Миша? Это ты? Здравствуй.
— Я. Здравствуйте.
— А твоя мама дома?
— Ее сейчас нет. Пошла в магазин. Скоро будет, — мальчик сказал все это вежливо, но без любопытства. Он не спешил положить трубку и терпеливо ждал, не скажут ли ему что еще, потом спросил: — Ей что-нибудь передать?
— Ей? — Ковалев задумался. — Нет, не надо. — Он поколебался. — Видишь ли… Человек ты, по-моему, смелый. А вот тайны… тайны хранить ты умеешь? Не болтунишка? Положиться на тебя можно? Дело в том, что нужен мне как раз ты.
— Я? — удивился мальчик. — Я тайны храню, как могила, — очень серьезно сказал он. — Но я не знаю, кто со мной говорит.
— Верно. Ладно. Сейчас объясню. Я майор. Фамилия моя Ковалев. Запомнил? Мне срочно нужно с тобой поговорить по очень важному и совершенно секретному делу. Ты сможешь сейчас прийти в отделение милиции? Но одно условие: никто не должен знать, куда и к кому ты идешь.
— Сейчас? — Ковалев почувствовал, как мальчик заволновался. — Смогу. Сейчас приду, — сказал он и поправился. — Есть, товарищ майор. Засекайте время. Буду точно через пять минут.
— Хорошо. Засекаю. Жду. — Ковалев положил трубку, взглянул на часы и улыбнулся: начало казалось ему удачным.
Скоро по коридору протопали быстрые шаги. В дверь постучали.
— Можно? — спросил неуверенный мальчишеский голос и тут же опять поправился. — Разрешите войти?
— Входи, — Ковалев одернул китель и посмотрел на часы: — Четыре минуты, неплохо.
Миша оказался хорошо сложенным и аккуратно одетым мальчиком. Он остановился в дверях и смотрел на Ковалева строго и вопросительно.
— Здравствуй. Будем знакомы. — Ковалев встал, протянул ему через стол руку, пожал, как взрослому. — Садись.
Они сели и минуту смотрели друг на друга. Ковалева удивила немальчишеская строгость в глазах Миши. Майор помолчал, вышел из-за стола, прошелся по комнате.
— Ты без калош? Не промок?
Миша выставил из-под стула сухие ботинки.
— Я их снял внизу.
— А мои сапоги промокли, — кивнул Ковалев на свои ноги.
— А вы их по-солдатски, касторкой, — посоветовал Миша. Он поглядел на широкие золотые погоны майора — почти такие же, какие остались от отца, с голубой каймой. Не было только птички. — Я бы и себе по-солдатски, чтоб в любую погоду… Мать не дает. В калошах приходится.
Ковалев слушал, приглядывался к мальчику. Это короткое, резко произнесенное слово «мать» неприятно поразило его.